Электронная библиотека

Евгения Иванова - ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

В. Г. Тан. В чулане
К вопросу о национализме[187]

I
В. Жаботинский, очевидно, сумел заинтересовать читателей. С прошлого понедельника я получаю уже пятое письмо: "Когда и как вы ответите на статью В. Жаботинского?"
Я должен признаться, что взялся за перо не без особого естественного чувства. Мне больно разговаривать с В. Жаботинским, и я боюсь, что у нас не найдется общих слов для объяснения.
И напрасно он говорит мне комплименты (довольно кислые, впрочем) по поводу того, что я написал черным по белому: мы евреи. Слова эти написались сами собою. Ибо писатели бывают разные и различные чувства. Один боится травли и убегает в сторону. Другой боится только одного: быть вместе с выжлятниками[188]
И когда "Новое время", и "Русское знамя", и "Колокол", и "Вече" с утра до вечера бросают грязью и кричат "жиды!", так естественно вспомнить: "я тоже жид" - и встать туда, на сторону гонимых…
Но вместе с В. Жаботинским я не встану. Туда, куда он зовет, я не могу и не хочу идти. Ибо он построил новый чулан и зовет нас туда из нашего светлого зала. Видит Бог, что в так называемом зале темно и сыро, и дверь на замке, и скорее это не зал, а тюремная камера. Но В. Жаботинский хочет построить в этой камере еще особый карцер.
Карцеров и чуланов и без того достаточно - и решеток, и перегородок. Иные из них мы пытались разрушить и не разрушили. Но строить новые мы не будем.
Как нам разговаривать с В. Жаботинским? Он говорит: "ваши хозяева в Москве чужие люди". А для меня это не чужие, это мои собственные, родные, кровные.
На прошлой неделе мы справляли юбилей Гаршина.[189] Разве это чужое? От нашего светлого зала Гаршин сошел с ума и разбил себе голову об камни.
Но этот мертвый Гаршин - это мой Гаршин, мой собственный, мой Успенский, мой Белинский, и Герцен, и Толстой, и все сорок тысяч мучеников, вплоть до вчерашнего дня 1908 года.
Я не могу отказаться от этого великого наследства, ибо потерять его значит потерять душу. И хотя у В. Жаботинского в чулане есть Бялик и Перец, и Иегуда Бен-Галеви, и другие покойники, я жалею его за то, что он так одинок и так беден, так нищ духовно и так траурно узок. Он закутал свою голову молитвенным саваном, и глаза его закрыты. Он обернулся к разрушенной стене и молится прошлому…
"Руками и зубами я буду служить еврейскому делу, - пишет В. Жаботинский, - честью и местью, правдой и неправдой".
Храбрые слова, хотя бы Меньшикову впору[190]. Но разве еврейское дело нуждается в такой защите?
Против кого собирается В. Жаботинский действовать местью и неправдой? "Против богатого соседа"?.. - Где эти богатые соседи, я их не вижу. Я вижу только бедных соседей. И это не соседи, это мои родные братья. И хозяева у нас есть, в Москве и в Петербурге. У всех нас одни и те же хозяева.
II
Я знаю, что были еврейские погромы, и боюсь, что еще будут. Но били не одних евреев; в Томске, Твери и Вологде били и жгли живьем коренных русских.
Нас, которых вы величаете "еврейская прислуга чужих людей", нас бьют и судят два раза, во-первых, за то, что мы евреи, во-вторых, за то, что мы русские интеллигенты. Но смерть для всех одна и никого не милует. После Герценштейна и Иоллоса убили Караваева.[191] Мы не хотим помнить, кто из них был еврей и кто русский. Или, если угодно, мы будем помнить, что еврей Герценштейн погиб в связи с русским земельным вопросом.
Но даже перед этой тройною могилой я должен признаться открыто: к одесским босякам и волынским союзникам, которых те, кому надо, науськивают из чайных, - у меня все-таки нет мстительного чувства.
Можно ли ненавидеть стадо свиней из евангельской притчи? Что из того, что они упали с утеса прямо нам на голову? Это не они виноваты, но бесы, которые в них вселились.
И ведь, в конце концов, это не свиньи, а люди.
По отношению к ним, несмотря на волны ненависти, кипящие кругом, мне хочется повторить слова Иисуса Христа, который ведь тоже родился среди евреев: "Прости их, Господи. Не ведают бо, что творят".
Вас, г. Жаботинский, я не стал бы призывать к прощению. Я сказал бы вам другое.
Вы нас называете беглецами. Мы могли бы вам вернуть комплимент. Ибо вы думаете о бегстве "по пути к Сиону". Вы, конечно, можете уйти и увести тысячи. Но миллионы не уйдут. Они не могут и не хотят уйти, несмотря на погромы. Прочтите вашего Шолом Аша. Еврейство как дерево, но корни его вросли в русскую почву.
Вы можете унести свое оскорбленное национальное самолюбие в Сирию или в Африку, но вы не унесете с собою тело еврейского народа. Оно слишком тяжело для вашей ноши.
И потому я сказал бы вам и другим "офицерам еврейского народа": оставайтесь лучше здесь и вместе с нами старайтесь о том, чтобы погромы прекратились. Это очень трудная и очень сложная работа. Мы будем делать свою часть, а вы делайте свою.
Оберегайте свое гнездо и защищайте свой порог, учите соседей считать вас равными себе. Но не вливайте в общую чашу отравы сверхсметного яду. И без того проклинают слишком много, и отравляют душу и тело, и убивают направо и налево.
III
"В русской литературе уютно, она ходит по мрамору", - спасибо за такую уютность по 126 и 129 статьям.
В. Жаботинский ограничил свое чтение газетными статьями. Пусть бы он почитал еще журнал "Былое". В летописях этого журнала все народы России, русские, евреи, поляки, грузины осуществили равноправие.
- Мы знаем вам цену, - пишет В. Жаботинский.
- Очень хорошо. Я не стану преувеличивать эту цену. Ибо в эпоху великой смуты у мачехи-истории мы ничего не сумели получить, ни себе, ни детям, ничего, кроме Третьей Думы и режима Пуришкевича[192]; хотели встать с колен и упали ничком. И над нами стоит Энгельгардт[193] и шипит: "вы, фефелы!"
Только ленивый нас не ругает, даже Леонид Галич[194].
Кто прежде вместе уповал и рядом молился, теперь проходит мимо и пинает нас ногами. В. Жаботинский один из таких прохожих. Он идет по дороге сквозь Вильно, Варшаву и русскую Москву, мимо нас, в турецкий Сион.
Горе побежденным! Они всем должны, у всех в ответе.
В. Жаботинский - исторический кредитор. Он пришел с длинным счетом именно к нам, "к передовой печати". Та, правая сторона, "лежит вне поля его зрения". Он в Вене сидит, и ему не видно.
Мы живем здесь близко, и мы видим.
Что же можем мы дать ему в уплату долга? У нас ничего нет, у нас пустые руки. Одно только осталось у нас, чего никто не отнимет, - общая усыпальница. Больше ста лет мы наполняем ее своими мертвыми костями, а ей все мало. Мы строим башню из тел, вавилонскую башню. В стенах ее смешались разные кости, русские, еврейские и много безымянных. Ибо иные из братьев отреклись, умирая - от всего личного и даже от собственного имени, и мы не знаем, кто был Хаим и кто Михаил.
Кости наших духовных предков - это великое сокровище. Каждому желающему мы предлагаем долю.
← Ctrl 1 2 3 ... 32 33 34 ... 60 61 62 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.0251 сек
SQL-запросов: 0