Электронная библиотека

Евгения Иванова - ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

II
Я имею счастье принадлежать к числу мучимых, а не мучителей. Я - еврей.
Уже несколько лет я работаю в русской литературе. Почему?
Ответ для меня так ясен и прост:
Потому, что Россия - моя родина. Потому, что русская литература - моя литература. Потому, что интересы русского народа - мои интересы.
Вы не верите? Вы иронически пожимаете плечами? Вы с презрением бросаете мне слова:
- Эх, вы, патриот последнего полустанка!
Неверно это, г. Жаботинский! Россия для меня не полустанок, а колыбель.
Евреи пришли в Россию вместе с хазарами… Да, в сущности, мне это все равно.
Я других "полустанков" не видел и знать не хочу тех "полустанков", которые проходили мои предки много веков тому назад.
Мои отец, дед и прадед жили здесь, в России. Здесь они родились, принимали муки. Русская земля орошена их слезами. В русской земле гниют теперь их кости. Здесь родился и я.
И от права называть Россию своей родиной я не откажусь никогда, никогда!
Пусть травят меня и устраивают бойни союзные дубровинские шайки. Травить и резать - это их ремесло.
Но право трудно затравить или заколоть.
Право, уступившее силе, все-таки не перестает быть правом.
Я - еврей. Но моя родина - Россия. Ее народ - мой народ. Ее язык - мой язык. Ее литература - моя литература.
III
Для меня мертва ваша Палестина.
Я родился и вырос в деревне, на берегу Днепра.
Каждой весной злой старик - Днепр заливал нашу ветхую лачужку, разорял нас, выгонял "на кошары"[186], заставлял нередко голодать, мокнуть под дождем целыми неделями.
Но я любил его какой-то стихийной любовью, любил, проклиная за бедствия, которые он нам причинял.
Когда меня обижали дети, издеваясь над моим еврейством, я бежал к Днепру и припадал грудью к его горячему песку. Я рассказывал старику о своем горе. Я смешивал свои детские слезы с его синей холодной волной.
И в строгом журчанье Днепра мое детское ухо слышало шепот нежной ласки, слышало утешенье.
Потом, потом я узнал об Иордане… Узнал, что эта река священна, что она течет в "нашей стране", из которой мы ушли уже две тысячи лет.
Я с благоговением думал об Иордане. В воображении моем он рисовался святым стариком, вроде старого раввина из соседнего местечка.
Но любить его я не мог. В сердце моем его место было давно уже занято Днепром.
Первые слова, которые стал выговаривать мой язык, - были русские слова.
Первые песни, которые я услышал, были о "казаке" и "дивчине", о разбойнике "Кармазене", о "сиротине", о "широкой степи" и "сабле вострой".
Потом я узнал вдохновенный язык пророков. Но он казался мне таким святым, что говорить на нем, произносить слова его всуе мне показалось грехом.
Мне был роднее язык Ганок и Парасок, чем язык моих далеких предков, и не на языке Исая и Иеремии были написаны первые излияния моей души, первый лепет моей музы.
И не долину Сарона я пел, а вишневый садочек. Не к горам Ливана неслась моя песнь, а к горам Днепра, к их покрытым зеленью долинам, к их залитым цветом садам.
Мертва и безмолвна была для меня Палестина.
IV
И такой она осталась для меня и поднесь.
Для меня Палестина ваша - святой покойник. Мощи.
К ней нужно прикладываться благоговейными устами. Целовать ее прах.
Но пахать на горе Кармель! Садить капусту на могиле праматери Рахили! Покрывать навозом долину Сарона!
Мне это кажется так же невозможным, как… говорить по-древнееврейски.
Вы сами, г. Жаботинский, подписали смертный приговор древнееврейскому языку следующими словами:
"…Один малыш, болтающий по-древнееврейски, дороже нам всего того, чем живут ваши хозяева от Ахена до Москвы".
На всех языках мира говорят евреи. Говорят по-татарски, по-молдавански, чуть ли не по-цыгански.
Одного только языка не могут уразуметь евреи - древнееврейского!
Нужно ли большее доказательство, что язык этот мертв и возродится лишь тогда, когда возродится еврейское государство.
То есть - никогда!
Есть такие "праздничные" языки, на которых в будни не говорят.
На языке Гомера не говорят - даже в своей стране греки.
И я никак не могу себе представить, как на языке пророков будут ругаться еврейские торговки.
Аш, Перец, Шолом-Алейхем давно уже не пишут на этом языке.
Только один Бялик пишет по-древнееврейски. Но ведь Бялик - пророк!
С Бяликом беседует Бог. Он сам говорит о себе в поэме "Пророчество":
"Меня послал к вам Господь!"…
Он и должен говорить на святом языке, на языке пророков…
Нас же куда вы зовете, г. Жаботинский? В жаргонную литературу?
Но жаргон не только не наш родной язык, он нам чуждый язык. Нам противен этот немецко-русско-польско-французско-итальяно-испано-португальский язык.
Он противен нам. Мы его знать не хотим.
V
Вы упрекаете нас в том, что мы дезертиры. Мы оставили еврейский народ и защищаем чужие интересы.
Что мы отдалились от специальных еврейских интересов - правда. Но что мы защищаем чужие интересы - неверно.
Эти "чужие" интересы - наши родные, кровные интересы. Они постольку же нам чужды, поскольку чуждо все человеческое.
Есть нечто высшее, чем еврей, - человек!
Вы видите пред собой только еврея. Он заслоняет пред вами весь мир, всю вселенную.
Мы же чрез головы своих братьев хотим взглянуть на весь мир.
Еврейское горе ослепило ваши глаза, и вы, из-за страдания десятков тысяч, не видите или не хотите видеть страдания миллионов.
Вы хотите излечить недуги миллионов. Мы говорим:
- Мало! Нужно лечить недуги всех, в том числе и евреев.
Болен весь земной шар. Тяжко болен! А вы кричите о том, что на его мизинце сочится кровь…
Это, г. Жаботинский, не… по-еврейски!
"И покроется земля знанием, и все народы познают Господа Бога".
Это по-еврейски. Это говорит пророк.
"Мы зароемся головою в жаргон, в атмосферу гетто!!"
Это говорите вы, г. Жаботинский!
"…И будут жить в мире волк с овцой", - говорит еврейство устами своего пророка.
"Мы преувеличим нашу ненависть…" - говорите вы.
Вы говорите, что мы находимся "в большом зале" потому, что там атмосфера тоньше, резонанс шире, подмостки прочнее, а вы предпочитаете остаться "в чулане".
Неверно. Мы предпочитаем находиться в больнице, где находятся тысячи больных.
Вы предпочитаете лишь еврейский квартал, игнорируя все прочие.
Что ж, действительно, пути наши разные.
VI
Чувствую, что, прочитав эти строки, вы с негодованием мне бросите:
- Ассимилятор!
Отлично. Я - ассимилятор. Не отрицаю. Но есть слово, гораздо более страшное, чем "ассимилятор". Это слово:
- Сионист!
Ассимиляция утопия. Но утопия благородная. Она стремится к объединению всех народов. Ее идеал - едино стадо и един пастырь.
Вы же, наоборот, стараетесь создавать новые стада.
Куда вы зовете евреев?
Вы зовете народ в страну, которая никогда не будет его страною.
Вы отрываете его от живого языка и вместо него даете ему труп.
Ваша мечта - превратить народ-учителя в народ-пахаря.
Вы отлично понимаете, что из всех утопий сионистская - самая безнадежная утопия.
Тем не менее вы считаете себя единственными "друзьями народа". Вы гордо говорите нам:
"Не хотим встречаться с вами, не знать ни вас, ни о вас"…
О, конечно же, когда еврейский народ поймет, как обманчивы ваши мечты, он вспомнит, что мы не были с вами, и не на нашу голову падут его слезы и упреки.
VII
Однако я начал с "лирического обмена настроений", а перешел, кажется, в гневный тон.
Что делать!.. Есть такие вещи, о которых трудно говорить долго в "лирическом тоне".
Мне одинаково противен шовинизм, где бы и в ком бы он ни проявился.
Мне положительно все равно, кто говорит:
- Мы сами по себе. "Чужие" нам враги.
Все равно, говорит ли это "Союз русского народа" или сионисты.
Но… я не верю последним, когда они говорят "жестокие слова".
Я не верю, когда вы кричите:
- Мы ненавидим вас!
Это самооборона.
Вы хотите на удар ножа ответить выстрелом из револьвера.
И, как "самооборонческие" револьверы, ваши слова бессильны…
И, как "самооборонческие" выстрелы, ваши слова только дают возможность негодяям лишний раз крикнуть:
- А, евреи стреляют! Евреи нападают! Евреи хотят нас истребить!..
Как крик протеста самооборона уважительна.
Так я и смотрю на ваше "Письмо".
Это крик протеста. Это стон!
И только как стон ваше "письмо" заслуживает уважения.
← Ctrl 1 2 3 ... 31 32 33 ... 60 61 62 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0002 сек
SQL-запросов: 0