Электронная библиотека

Юрий Нагибин - Время жить

- Ничего не понимаю!.. Когда приедешь?
- Жена заболела.
- Что с ней?
- Простудилась. Ничего страшного. У нас тут снежные заносы и гололедица.
- Ну?! А у нас не было снега.
- А у нас завалы.
- Когда же тебя ждать?
- У жены день рождения! - закричал он восторженно.
Неужели, думаю, к нему придется ехать? А как же ночной Нью-Йорк?..
- Поздравь жену! - кричу. - От нас обоих!
- Спасибо! - кричит. - Мы бы вас пригласили, да не на чем добраться!
- Да и больную зачем тревожить? А тут еще завалы!..
- И гололедица! - подхватил он. - Знаешь что, мы увидимся в Москве!
И хотя это прозвучало прямо-таки самозабвенным дружелюбием, я не нашел в себе ответного чувства.
- Сомневаюсь, - сказал я и бросил трубку…
И все же был у нас и музей Гугенгейма, верх архитектурного изящества и осмысленности, с великолепной экспозицией Кандинского, которую осматриваешь, спускаясь по спирали широченной, пологой лестницы, и только что осмотренные картины вновь возникают у тебя за спиной, когда ты переходишь в следующий виток лестницы; и был настоящий домашний обед с традиционными американскими блюдами, и театрик на Бродвее с вакхическим представлением, и квартал хиппи, и непременный сэндвич с горячей сосиской, густо смазанной сладковатой горчицей, с жареным картофелем и маринованными овощами, вкуснейший сэндвич в окружении волосатых и бородатых, грязных и веселых, подлинных, а не плюшевых хиппи, бледных цветов эпохи, и знаменитое кафе, где в уголку сиживали Жаклин и Роберт Кеннеди, - Онасис недавно хотел купить это кафе за миллион долларов, но владелец отказался продать, мотивируя тем, что ему будет скучно по вечерам, - словом, было все, что душе угодно, и всем этим мы обязаны временному нью-йоркскому жителю Герману Лисичкину, спецкору одной из наших газет.
В маленьком, переполненном кафе, где столики, со всем, находящимся на них, то и дело вздрагивали, задеваемые проносящимися мимо официантами с задранными к потолку подносами, подвыпившими, нетвердо ступающими мужчинами и вихлястыми молодыми женщинами, я рассказал земляку о своих злоключениях. И вот что он сказал:
- Тебе не на что жаловаться. Он повел вас в русскую чайную… А что же тут такого? Вы разбудили в нем тоску по России, он и не подумал, что вас интересует кулёр-локаль…
- Ты-то вот подумал?
- Но я не американец, - резонно возразил он. - И не обо мне речь. Уилкинс с удовольствием провел с вами вечер, но то ли перебрал по части виски, то ли просто устал, то ли по жене соскучился, откуда мы знаем, и так же внутренне честно подорвал домой.
- А зачем он врал по телефону, зачем накручивал столько недостоверных причин?
- Ну, может, от смущения. А может, хотел, чтобы ты сам выбрал наиболее убедительную… Ты вел себя иначе, когда он был в Москве, но это твое личное дело. С его точки зрения, он тоже был очень мил с тобой.
- И Кэннингхэм - мил?
- Не, нет! Кэннингхэм - совсем другой коленкор! Это прагматик до мозга костей. Он всесветный бродяга, и ему необходимо иметь всюду какие-то зацепки. Для чего?.. Ну, хотя бы ради удобства, чтоб было к кому пойти, провести вечер, пообедать, поужинать, особенно когда он путешествует с семьей. И потом, ты же знаешь, - помимо статей и обзоров, он пишет художественную прозу, ему хочется знать интимный быт чужой семьи, то, что обычно остается скрытым и от туристов, и от газетчиков. Наконец, он любит многозначительно намекнуть, что свои сведения черпает из особого источника, недоступного остальной пишущей братии. Он пускает пыль в глаза и своим хозяевам, и своим читателям, будто повсеместно располагает важными связями, всюду вхож, пользуется всесветным доверием и потому информирован лучше других. Кэннингхэму ты был нужен, чтобы не порвалась ниточка, но, видимо, в ближайшее время он не собирается в Советский Союз, иначе принял бы тебя много лучше.
- Бог, вернее, черт с ним, с Кэннингхэмом, про него я и сам все понял. Но Уилкинс!.. По-твоему, он - о'кэй, а по-моему, чудовищный эгоцентрист, совершенно неспособный поставить себя на место другого человека.
- Ишь, чего захотел!.. Если б американец мог поставить себя на место другого человека, многое в мире стало бы значительно проще.

Примечания

1

Окружающие называли Веру Ивановну моей бабкой, хотя мы не были в родстве. Но Вера Ивановна была долголетней подругой моего деда-врача, рано овдовевшего. Она наотрез отказалась стать его женой и даже числиться ею. Она вела дом, будучи в нем "за все". Сама же упорно называла себя моей нянькой. Пусть так и останется. О ней у меня написано много - с горячей и благодарной любовью.

2

Куда больше был резонанс лишь фильма "Председатель" и рассказа "Терпение".

3

Этот проект отпал. Музей имени Пушкина сам возразил против него.

4

Этот и следующий материал - запись моих выступлений. - Ю. Н.

5

Чуковский К. - Оскар Уайльд. Полн. собр. соч., издательство Т-во Маркс, Спб., 1912.

6

Совершенно по-другому оценивает участие генерала Ермолова в войне Денис Давыдов (см. сноски на стр. 180–185 в книге "1812 год в русской поэзии и воспоминаниях современников".

7

Тепло воспоминает об Игоре Долгополове Надежда Кожевникова в книге "Незавещанное наследство" (новелла "Белая кобыла").

8

Так со слов самого Маяковского передавала мне этот эпизод моя мать. В книжке "Нахлебники Хлебникова" он лишился смысла. - Ю. Н.

9

Факт биографии В. Хлебникова. - Ю. Н.

← Ctrl 1 2 3 ... 110 111 112
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0002 сек
SQL-запросов: 0