Электронная библиотека

Юрий Нагибин - Время жить

Он привел нас в знаменитую и дорогую "Русскую чайную". Там звучала ломаная русская речь, в оформлении наличествовали петухи, шевелюра официанта разломана прямым пробором посреди темени, пахло блинами и флотским борщом. Несомненно, старина Уилкинс хотел сделать нам сюрприз, но он преувеличил нашу ностальгию.
Вся остальная программа вечера была предрешена нестерпимым желанием нашего общего друга Кэннингхэма видеть меня у себя в доме. Имя Кэннингхэма, принадлежащего к журналистской элите Америки, было мне знакомо еще со времен войны. Но познакомился я с ним много позже через Уилкинса. С тех пор мы не раз виделись с Кэннингхэмом, частенько наезжавшим в Москву. В последний раз я принимал его на даче. Он приехал со всей семьей: женой, подростком-сыном, очаровательной дочерью, а также великовозрастной племянницей Уилкинса. Чтобы молодые люди не скучали, я пригласил соседского малого, гитариста, певца, трепача и острослова. Поздно ночью моя старая мать сказала со смехом: "Еще немного, и я выйду с плакатом: "Янки, гоу хоум!"
Я спросил Уилкинса, не могут ли Кэннингхэмы присоединиться к нам - уж больно хочется ночного Нью-Йорка.
- Нью-Йорк будет завтра: дневной, вечерний и ночной, - решительно сказал Уилкинс. - Пойдем в музей Гугенгейма смотреть Кандинского, потом пообедаем в клубе "Плей бой", дальше - квартал хиппи, бурлекс и театрик на Бродвее, в завершение - чудный барчик, куда ходили Джекки и Роберт Кеннеди после гибели президента. Кстати, Джекки сейчас в Нью-Йорке со своим Онасисом и по-прежнему захаживает туда. А сегодняшний вечер принесем на алтарь дружбы. Старина Кэннингхэм осуществил мечту всей жизни - купил дом. Он смертельно обидится, если не сможет похвастаться своими хоромами. Дом, конечно, скромный, но очень уютный и удобный.
Спорить не приходилось, мы отправились к Кэннингхэму - где-то неподалеку от Карнеги-холла.
Час был непоздний, но миссис Кэннингхэм уже удалилась на покой, правда, нам обещали, что она спустится вниз. Все члены семьи занимали по этажу в узком доме, словно вдавленном между двумя гигантами. В нижнем этаже над скромными гостиной и столовой царил огромный кабинет хозяина, во втором - находилась спальня хозяйки, еще выше - обиталище дочери, последний этаж, символизирующий мансарду, служил приютом юному Эдди Кэннингхэму - поэту-хиппи. Да, за два года застенчивый, нескладный, угрюмый подросток с ломающимся голосом и голодным взглядом исподлобья превратился в элегантного, самоуверенного хиппи, бряцающего на лире. Я не шучу, говоря: "элегантный" хиппи. Стиль любви и цветов породил могучее подражание среди состоятельной американской молодежи. Но если иные, приобретя в специальных и очень дорогих магазинах рваные джинсы (куда дороже цельных), куртку с протертыми локтями и ярчайший грязный шейный платок, всерьез присоединяются к старожилам квартала Гринич-Вилледж, то другие, оставаясь вполне ручными, домашними, присваивают лишь форму хиппи: волосы до плеч, борода, джинсы с раструбами, нечищеная обувь, цветастый галстук. Эдди был нарядным, чистеньким, надушенным хиппи. Его шелковистые волосы ниспадали до плеч вельветового пиджака, не оставляя на нем ни следа перхоти, ни сала, неотъемлемых признаков настоящего хиппи; мягкая молодая борода обрамляла чистое розовое лицо; аккуратно разлохмаченные края штанов ниспадали красивой бахромой на замшевые ботинки; длинные, нестриженые ногти сверкали перламутром. Словом, он отнюдь не казался пугалом рядом со своим худощавым спортивным отцом и сестрой - узкое, сильное тело, нежная беспомощная голова, клонящаяся то к левому, то к правому плечу, то падающая на грудь в беспричинной печали юности, то откидывающаяся назад в радостном, легком смехе.
Если бы я начинал знакомство с Америкой в этот вечер, то, не ожидая расспросов, засыпал бы радушную семью рассказами о наших общих московских знакомых, о молодом трепаче-гитаристе, так полюбившемся младшему поколению Кэннингхэмов, и, конечно, о своих близких, о переменах, случившихся в моей жизни, но опыт минувших дней призывал к сдержанности. И потому, умеренно покричав при виде хозяина и похлопав его по твидовой спине, размашисто пожав добрую лапу Эдди и осторожно - пальчики его сестры, выразив надежду приветствовать миссис Кэннингхэм и восхитившись домом, я спокойно опустился в кресло и замолчал.
Довольно долго никто меня не тревожил. Кэннингхэм смешал нам что-то выпить, и мы выпили; пришла сладко позевывающая миссис Кэннингхэм в чем-то розовом, воздушном, и мы опять покричали, но сдержанно. Потом юный Эдди спросил, появились ли в Советском Союзе хиппи.
- Нет! - сказал я сожалеюще. - В этом плане никакого прогресса… О чем вы пишете?
- Ему еще не о чем писать, - сказала сестра, и все засмеялись.
- А как поживают… э…э… - любезно начала миссис Кэннингхэм, но зевота так выслезила ей глаза, что она вынуждена была закрыть лицо руками.
- Все - о'кэй! - заверил я, уместив в этой краткой формуле трудную и сложную жизнь последних лет.
- Нравится наш дом? - спросила миссис Кэннингхэм. Экономя силы, я закатил глаза и развел руками: мол, нет слов!
- Но у вас тоже… - и опять посланница морфея - зевота - помешала ей закончить фразу.
- У меня тоже о'кэй! - пришел я ей на помощь.
- Вы не были под Корсунь-Шевченковским в пору войны? - спросил Кэннингхэм.
- Нет.
- А вы не знаете, кто из литераторов был?
- Нет.
- Симонов тоже не был?
- Понятия не имею.
- Ему это нужно для второй части книги, - пояснил Уилкинс.
Кэннингхэм вышел в кабинет и вернулся с громадным томом в красивой суперобложке. Достал шеферовское перо и что-то размашисто написал на титульном листе. Я с благодарностью принял книгу, поникнув под блаженной тяжестью, и понял, что придется оставить ее в Америке, ибо в самолет не пускают с лишним весом, а у меня нет багажных денег.
- Бестселлер, - заметил Уилкинс.
- Седьмое место в списке, - уточнил Кэннингхэм.
- Вы, конечно, видели… - начала миссис Кэннингхэм, но зевота буквально задушила ее; с извиняющейся улыбкой она встала и, пошатываясь, направилась к лестнице.
- Жена хотела сказать, что в воскресных номерах "Нью-Йорк тайме" публикуются списки бестселлеров, - пояснил Кэннингхэм.
Молодые люди задвигали стульями и стали прощаться.
- Если нам удастся приехать на будущий год в Москву, - сказала прелестная мисс Кэннингхэм, - можно позвонить вам?
- Конечно! Буду очень рад!
- Телефон прежний?
- Да, только вначале надо набрать двойку.
Юные Кэннингхэмы рассмеялись и убежали к себе наверх.
- Вы не знаете, где сейчас профессор Пушкарев? - с ударением на первом слоге спросил Кэннингхэм.
- Пушкарев, - поправил я.
Кэннингхэм внимательно поглядел на меня поверх очков, словно прикидывая, нет ли тут дезинформации, и что-то отметил в крошечной записной книжке.
- А кто это? - спросил я.
- Историк.
- В первый раз слышу.
Кэннингхэм вздохнул.
- Вы знали Гиппиуса?
- Никодима Васильевича, сценариста?
- Нет, видимо, его отца - Василия Гиппиуса, профессора литературы.
- Я учился по его книгам, но лично не знал. Он ленинградец, умер в блокаду.
- Да, да! - кивнул Кэннингхэм. - Меня интересует, был ли он другом Блока?
- По-моему, его брат Владимир дружил с Блоком. Но и он, конечно, хорошо знал Блока. Может, и дружил.
- О'кэй! - сказал Кэннингхэм и широким жестом протянул мне руку. - Развлекайтесь, виски хватит.
- А вы?
- Мне рано вставать.
- Фу, какая досада! Столько не виделись!
- У него завтра лекция в Балтиморе, - вмешался Уилкинс. - Джек - фанатик труда!
Мы остались одни. Уилкинс наполнил стаканы.
- Хорошая семья, - сказал он.
- Замечательная!
- А девчонка как похорошела!
- Будь здоров!
- А Эдди - заправский поэт!
- Конец света! - сказал я. - Ты небось тоже хочешь спать?
- По правде говоря, да, - засмеялся Уилкинс. - Завтра у нас обширнейшая программа!
- Как нам добраться до гостиницы?
- Ты с ума сошел!.. Я отвезу вас.
И мы поехали к нашему отелю напротив знаменитого Мэдисон-гарден, по ночному Нью-Йорку, по странному Нью-Йорку, какого не помнят старожилы: в грязном снеге, в черных сугробах, и самые рослые сугробы были занесенными машинами - их и не пробовали откапывать; по Нью-Йорку, заваленному картонками, ящиками и жестяными урнами, через край набитыми всякой дрянью - мусоровозы не справлялись из-за снежных заносов; по ущельям улиц, в полыханье огней центра, как в лесной пожар, к золотому котлу Мэдисон-гарден…
Утром нас разбудил звонок, мой напарник снял трубку.
- Алло!.. Нет, это его сосед. А-а!.. С добрым утром. Гуд морнинг! Отлично выспались. А вы?.. Какой молодец! Нет, мы только-только проснулись. Даю, даю!..
- Это Уилкинс, - сказал он, прикрывая рукой трубку. - Мировой парень!
- Номер один! - горячо поддержал я.
- А какая точность - сказал в десять и - ровно в десять, ноль-ноль!
- Дивный парень!
- Таких поискать! - в голосе его прозвучала смутная укоризна.
Может, никакой укоризны и не было, но мне чего-то почудилось, и я запротестовал: подумаешь, подвиг! За язык его никто не тянул, а раз обещал, так выполняй, если ты мужчина. Когда Уилкинс гостил в Москве…
- Не лезьте в бутылку, - прервал мой напарник. - Уточните лучше сегодняшнюю программу.
Я взял трубку, голос Уилкинса звучал из такой дали, что поначалу я не мог разобрать ни слова.
- Откуда ты? - кричу. - Почему так далеко?
- А я - из дома!
- Как, разве ты не остался у Кэннингхэмов?
- Да нет, из дома!
← Ctrl 1 2 3 ... 110 111 112 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0073 сек
SQL-запросов: 0