Электронная библиотека

Василий Катанян - Прикосновение к идолам

И немного я хочу написать об Ане. В 1986 году мы встретились с ней на площади Сен-Мишель и четыре часа проговорили в кафе. Она изменилась только внешне - как-то покрупнела и хромала. Но манера поведения, ум, острота суждений, сарказм - прежние, все так же с нею интересно, все она про всех знает и всем от нее достается на орехи. Про Григория Александрова она сказала, узнав, что ему дали звание Героя соцтруда: "Следующая на очереди я - я ведь тоже за последние тридцать лет не поставила ни одной картины". Я помню ее еще по ВГИКу военной поры, она училась на сценарном, была тоненькой, любезной, очень красивой и веселой. Родом она была из старинной русской семьи Прохоровых. Она была категорична, невыносима, резка, но добра, и, как шутил Галич, любили ее два человека - он и я. Она мне сказала: "За что мне такая судьба? Я потеряла всех близких - мать, отца, дочь и Сашу. Я живу в стране, языка которой я не знаю и которую не понимаю и не люблю. Единственное близкое мне существо, с которым я говорю по-русски, - этот пекинез". И собачка, будто подтверждая ее слова, тихо тявкнула.
Она мне рассказала: "Саша давно мечтал о какой-то необыкновенной стереосистеме "Грюндиг". Когда ее привезли к нам, рабочие сказали, что подключать ее должен завтра специалист. Я ушла в магазин, а Саша стал чего-то соединять, взялся за батарею отопления, его пронзило током, и, когда я вернулась, он лежал без сознанья, но живой. Я бросилась звонить, но все дело решали минуты и, пока ехали врачи, Саша умер у меня на руках". Мы знали эту версию, но я еще раз услышал ее - из уст Ани. Не прошло и месяца, как мы виделись, звонит Нина Герман: "Аня уснула с сигаретой в руке, начала тлеть постель, и она задохнулась во сне. И задохнулась ее любимая собачка".
Было это 1 октября 1986 года. Действительно, за что им такая судьба?

Как расцветала алыча для Лаврентья Палыча

Сегодня, когда одни уже успели это забыть, другие не успели узнать, третьих вообще прошлое не интересует, а кто-то не может себе просто представить такого, страницы эти могут показаться лишними. Но поскольку они были написаны по свежим следам событий 1953 года, лет сорок тому назад - мне не хочется бросать рукопись в корзину для бумаг.
С нами во ВГИКе на первом курсе училась одна девушка, назову ее Ариной. На второй год она ушла, поняв, что режиссура не ее дело, и поступила в другой институт на китайское отделение. Она была красивая - с серыми глазами, яркой улыбкой, пепельной гривой - веселая, далеко не глупая, и мы часто проводили время в разных компаниях, танцевали на вечеринках, ездили на пикники, ходили в коктейль-холл и в Дом кино "на протыр". Словом, несмотря на скудные карточные времена, старались вести дольче виту, хотя в те годы еще не было такого понятия.
И вот однажды Арина взволнованным голосом назначает мне свидание возле метро, и в переулке у Красных ворот, постоянно оглядываясь, рассказывает: "Послушай, Васюк, у меня есть одна знакомая спекулянтка из Столешникова (а в этом переулке в центре Москвы в конце 40-х был беспрерывный толкучий рынок), я у нее покупаю то кофточку, то чулки, ты ее как-то видел у меня - помнишь Тамарку, такую блондинку? Ну, не помнишь, еще лучше, и не надо. Так вот, поклянись, что ни одна живая душа… клянись! Так слушай - за нами никто не идет? - стоит она один раз на углу Столешникова, а к ней подходит человек и говорит "пройдемте". "А в чем дело? Куда "пройдемте" и зачем?", а у самой душа в пятки, полна сумка чулок и губной помады. "Пройдемте, тут недалеко, - и показывает ей какое-то удостоверение. - Не бойтесь". И берет ее под локоть, и через минуту она уже в машине и куда-то едет. "Если вы будете благоразумны, ничего плохого с вами не будет". Она сидит ни жива, ни мертва, но все же замечает, что едет не на Дзержинку, а куда-то за город. Вечер. Зима. Этот дядька наклоняется и тихо говорит: "Сейчас мы приедем на дачу, вас проводят в комнату, где вы сможете привести себя в порядок. Успокойтесь и ничему не удивляйтесь. Советую вам быть покладистой, но если вы не будете держать язык за зубами, то пеняйте на себя". Они приезжают, и какая-то приветливая женщина провожает ее на второй этаж, зажигает свет в отведенной ей комнате. Играет радио. Томка сидит, не помня себя от страха, кое-как причесалась, дрожащими руками подмазалась. Вскоре пришла эта женщина и пригласила ее ужинать. Большой стол на 24 персоны, а накрыто всего на двоих. Женщина ушла, сказав на прощанье: "Подождите, пожалуйста". Вскоре открылась дверь и вошел… кто бы ты думал, Васюк?
- Сталин?
- Ну уж - Сталин. Скажешь тоже. Вошел Берия!!!
Тоже достаточно, чтобы выпучить глаза от удивления и испуга.
- Как Берия?
- А вот так - Берия. Словом, чего там долго рассказывать? После ужина он отвел Томку в спальню, и только утром ее увезли обратно, ей было нужно на работу к 9 утра.
- Как Берия? Просто девку с улицы?
- Не говори. Так страшно. Он же стоит на Мавзолее рядом со Сталиным, и вдруг эта спекулянтка… Но Томка ничего мне не говорила, конечно. До одного момента… Господи! Слушай. Но чтобы ни одна душа!
Мы ходим взад-вперед по переулку и она шепотом продолжает:
- Так вот, за ней присылали машину то к одному углу, то к каком-нибудь дому, всегда в разные места, она быстро ныряла, и ее увозили на дачу. Иногда это была одна машина, иногда две - во второй ехал Берия. Он жил с ней всю зиму. Но не в этом дело. Слушай, Васюк, однажды Тамара стояла возле магазина на Смоленской, где ее должны были подхватить, а я шла мимо. Остановилась и стала с нею говорить о тряпках, а она какая-то нервная, смотрит мимо - это до меня потом дошло. Вдруг говорит: "Ну ладно, мне пора, потом созвонимся". И юркнула в машину, которая резко затормозила возле нас. Я немного опешила, потом подумала: "Откуда у нее хахаль с машиной?" - и пошла по своим делам. Но вот тут-то как раз… только клянись, Васюк, иначе нам головы не сносить…
- Клянусь, клянусь, так что же "как раз"?
- Как раз в машине сидел сам Берия, увидел меня, и я ему приглянулась, засранцу, и он спрашивает Томку: "Кто такая?", а та говорит: "Одна студентка". И он велит ей привезти меня в следующий раз! Представляешь?
- Какой ужас!
- Катастрофа! Но я ничего этого еще не знала. На той неделе Томка звонит и говорит, что у нее для меня есть американское платье из посылки. Я как угорелая помчалась, и она под строжайшим секретом все рассказала про себя и передала желание Берии! Вот тебе и американское платье! Что мне делать, Васюк? Если мама узнает, она мне голову оторвет, а если я откажу Берии, то он оторвет голову и мне, и маме, и всем окружающим. Томка советует ему дать. Она мне проговорилась, что ей приказали во что бы то ни стало уговорить меня, - вынь да положь, в буквальном смысле. Я не могу даже взглянуть на его портрет - такой он мерзкий, а тут вдруг потерять с ним невинность? С ним! А Томка не отстает, звонит ежедневно, опять мы встретились, и она говорит, что он просто требует меня. "Хочу Арину, Арину, Арину", - бормочет он в постели, кувыркаясь с этой блядюшкой. Представляешь себе?
- С трудом! Как же ты думаешь вывернуться?
- Вот я и позвала тебя, чтобы посоветоваться.
Мы заскрипели мозгами.
А надо сказать, что Арина была не просто студентка, а девушка из привилегированной семьи. Ее отчим был деверь одного члена Политбюро. И Аринка ходила у нас в племянницах члена Политбюро. Жили они в Доме правительства, и им перепадали кое-какие "блестки с бала жизни". Время от времени они бывали приглашены на правительственную дачу, и Арина по секрету мне об этом рассказывала.
- Знаешь, твое положение все же лучше, чем у Томки. Наверняка они прочли твое досье и не станут с тобой действовать так бесцеремонно, как с нею: запихнуть в машину и увезти. Все-таки перед ними будет маячить имя твоего дядьки. Надо стараться тянуть время, чтобы он отстал.
- Я и так тяну, как видишь. Но Томка звонит каждый день.
- Не подходи к телефону и маме скажи, чтобы не подзывала.
На том и порешили, спрятав страусовые головы под крыло.
А через три дня меня снова зовут в переулок: "Представляешь, Васюк, вчера звонок в дверь и вносят корзину фруктов, вина и цветов, всю в бантах и лентах. Мне. Мама спрашивает - от кого, почему? Не знаю. Конверт, а в нем листок и только две буквы - Л и Б. Я похолодела, а мама наступает - кто это? Как ты ведешь себя? Что ты себе позволяешь? Я реву, мама кричит. Пришел отчим, выпил вино из корзины, и все друг на друга обиделись".
Через два дня опять: "Томка меня подкараулила возле института, мы с нею шли до метро, она говорит, что он требует меня во что бы то ни стало и в постели называет ее, Томку, Ариночкой. Меня чуть не вырвало. "Скажи, мол, ей, что нет ничего такого, чего я не мог бы исполнить для нее, я достану со дна морского все, что она захочет!" И ты знаешь, Васюк, что я, идиотка, потребовала? Учебник китайского языка! Его на русском языке не существует, он никогда не издавался, и мы учимся без учебников. Он его не сможет достать ни на каком морском дне!"
- Ума палата! Ведь это Бе-ри-я, и для него нет ничего невозможного. Велит написать и напечатать в три дня. И тогда тебе придется расплачиваться своим туловищем.
И мы замолчали, подавленные ее легкомыслием и моей логикой. А через три дня ее вызывают в деканат и вручают пакет. И она видит - извольте радоваться - русско-китайский учебник, изданный в 1884 году! Ариша посмотрела на него, как на бомбу.
Через неделю она должна была уезжать в Геленджик.
- Никому не говори - куда. Томке скажи, что на Рижское взморье, пусть ищут тебя там. И маме скажи, чтобы так же отвечала всем по телефону. Позвони мне вечером из дому, пусть слушают - скажи свой "Рижский" адрес, а я дам тебе кучу советов, что взять с собою в Ригу и что там купить. Может быть, номер и пройдет.
← Ctrl 1 2 3 ... 92 93 94 ... 101 102 103 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.022 сек
SQL-запросов: 0