Электронная библиотека

Джайлз Макдоно - Последний кайзер. Вильгельм Неистовый

В мае 1938 года в Доорне состоялось бракосочетание официального наследника престола - Людвига Фердинанда, Лулу, с российской великой княгиней. На церемонию собралось всего сорок четыре высоких гостя. Нацистские правители Германии давно уж прекратили обхаживать бывшего кайзера и его родственников; в июне принц Эйтель получил отказ на свою просьбу организовать празднества по случаю 250-летия Первого пехотного полка. В апреле 1939 года в своем поместье был арестован сын Эрмины Фердинанд - за непочтительные слова, сказанные по поводу "движения". Только один Ауви оставался верным своим нацистским убеждениям.
Между тем вышла в свет книга Джорджа Вирека "Кайзер перед судом". Она была написана в форме протокола воображаемого процесса над Вильгельмом II. Подсудимый успешно опровергал выдвинутые против него обвинения. Большая проблема для Вирека состояла в том, чтобы найти достаточно солидную личность, которая написала бы предисловие к его крайне апологетическому сочинению. Он обратился к Ллойд-Джорджу, который из ярого германофоба, призывавшего "повесить кайзера", превратился в сторонника политики умиротворения нацистской Германии; тот, однако, отказался от такой чести. Следующей кандидатурой стал бывший американский посол в Берлине Джерард, который заявил как-то, что с кайзером "обошлись несправедливо". И здесь не сложилось. В конце концов эту миссию взял на себя известный драматург Джордж Бернард Шоу. Самому Вильгельму, кстати, книга Вирека не особенно понравилась - пролистав несколько страниц, он передал ее супруге. Во время последней беседы с Рейхелем он охарактеризовал ее как "забавную" - не более того.
Шоу оценил ее содержание куда как выше, выразив попутно полное согласие с основными тезисами этого труда. По его словам, "в целом образ Вильгельма выглядит вполне неплохо, если учесть, что речь идет о человеке, который по прихоти природы был обречен на то, чтобы играть роль не только крайне трудную, но и во многих отношениях иллюзорную, роль, которую вообще никто на его месте не смог бы сыграть". Шоу выразил мнение, что Вильгельм вполне может претендовать на признание в качестве "самого разумного деятеля из всех тех, кто сидел в правительственных кабинетах в 1914 году". Вильгельма должна была, без сомнения, порадовать характеристика, данная в этом предисловии ненавистному ему министру иностранных дел Великобритании: "В любой стране, населенной здравомыслящими гражданами, Грею не доверили бы никакой, даже самой незначительной должности на государственной службе - после его потворства и одобрения зверской расправы в Деншаваи, после того, как много раз доказал, что органически неспособен сказать ни слова правды по какому-либо политическому вопросу, поскольку просто не знал, в чем она, эта правда, состоит. Он был круглым невеждой в политике; возможно, его мозги годились, чтобы стать естествоиспытателем, но никак не для того, чтобы быть государственным деятелем".
Что касается оценки личности самого Вильгельма, то тут великий драматург переходил на весьма и весьма комплиментарный тон: "Императора, которого ранее превратили в идола, столь же легко сделали козлом отпущения… По поводу отъезда в Голландию ему нет нужды оправдываться - он поступил ничуть не хуже, чем Луи Наполеон, удалившийся в Чизлхерст… Он проявил прекрасный образец здравого смысла, и это был счастливый конец для монарха, который отнюдь не заслужил иного, менее счастливого конца".
Сам Вильгельм в том же, 1938 году опубликовал очередное свое сочинение под названием "Монархия в древней Месопотамии". Тема выросла из дискуссий в "Доорнском исследовательском обществе", однако в ее раскрытие Вильгельм высказал несколько мыслей, которые могли интерпретироваться как уроки истории для современности. Правители Месопотамии, констатировал автор, считали себя "слугами бога", однако капитализм и коррупция обрекли Шумер на гибель. Роковую роль сыграли в этом семиты Аккада, которые ставили авторитет власти выше авторитета права. Хаммурапи он сравнил с Фридрихом Вильгельмом I. С приходом индогерманских ариев, утверждал Вильгельм, возникло понятие Верховного главнокомандующего. Он провел смелую аналогию между мировой империей месопотамских правителей и теократическим государством Карла Великого. В судьбе последнего роковую роль, по его мнению, сыграли папы: они отняли у императора Священной Римской империи функции ее духовного руководителя. Все возродилось при прусских королях; особая заслуга принадлежит в этом отношении отцу Фридриха Великого: у него было чувство ответственности, он был за правовое государство.
События "хрустальной ночи" с 10 на 11 ноября 1938 года вызвали в Доорне настоящий взрыв. Ильземан записал следующие слова, произнесенные потрясенным экс-кайзером: "То, что происходит там, у нас дома, - это, конечно, скандальные вещи. Теперь самое время, чтобы армия подала свой голос; она и так уже на многое закрывала глаза… офицеры, кто постарше, да и вообще все приличные немцы должны выразить свой протест". Среди тех, кто и не подумал протестовать, оказался Ауви. По поводу поведения своего сына Вильгельм в разговоре с Ильземаном выразился очень жестко: "Я только что высказал Ауви все, что я об этом думаю, - в присутствии его братьев. У него хватило наглости заявить, что он одобряет еврейские погромы и понимает, почему они произошли. Когда я сказал ему, что каждый приличный человек не может расценить эти акции иначе как чистый гангстеризм, он никак не отреагировал. Он отныне чужой для нашей семьи".
Есть основания предположить, что после "хрустальной ночи" фигура Вильгельма привлекла к себе внимание со стороны германской оппозиции. Во всяком случае, в номере "Таймс" от 8 декабря он предстал в виде открытого критика нацизма, в доказательство чего приводилось якобы исходящее от него высказывание о Гитлере как создателе "государства-паразита, полностью попирающего принципы человеческого достоинства и противоречащего историческим традициям нашей расы". Более того, в уста бывшего кайзера английские редакторы вложили что-то вроде слов покаяния: "В течение нескольких месяцев я был склонен считать, что национал-социализм - это нечто вроде легкой лихорадки, которой необходимо переболеть. Однако он (Гитлер) либо отодвинул в сторону, либо физически уничтожил самых мудрых и выдающихся немцев из тех, кто в свое время примкнул к нему, - Папена, Шлейхера, Нейрата, даже Бломберга. При нем не осталось никого, кроме кучки коричневорубашечных гангстеров".
Ежедневные прогулки и рубка дров хорошо сказывались на самочувствии и внешнем виде нашего героя. Правда, к концу жизни он убрал седло, которое обычно использовал в качестве сиденья, заменив его мягким креслом. Все чаще он предпочитал вообще читать и писать полулежа в своей постели.
На его восьмидесятилетний юбилей собралось пятьдесят гостей в основном члены семьи и бывшие германские монархи. По сравнению с семидесятилетием все было значительно скромнее. Ему доставил удовольствие приезд старого верного вояки - фельдмаршала Макензена. Присутствие кронпринца Рупрехта Баварского было явным признаком примирения двух династий. Отношение Вильгельма к Макензену не испортил тот факт, что фельдмаршал пошел на службу к нацистам и получал немалые подачки из их партийной кассы. Должно быть, он посчитал это поведение вполне простительным. Германская пресса обошла юбилей полным молчанием - таков был приказ сверху.
В августе 1939 года, когда в воздухе уже чувствовалось приближение военного пожара, Вильгельма в последний раз посетил Локкарт. С ним вместе приехал историк Джон Уилер-Беннет, который как раз запланировал написать биографию кайзера - в дополнение к уже написанной биографии Гинденбурга. Это была первая и последняя встреча Уилер-Беннета с Вильгельмом. Историк вынес два основных впечатления - одно ложное, другое отражающее истину. Первое заключалось в том, что окружение бывшего кайзера состоит в основном из отъявленных нацистов. Это было далеко не так. Второе, что хозяин Доорна "преисполнен жалости к самому себе" и что он "жуткий эгоцентрист". В остальном Вильгельм показался ему "безобидным и вежливым старым господином с неплохим чувством юмора". Особенно его поразила беглая английская речь Вильгельма, которую портили только слегка гортанное произношение и несколько странные добавления слов, усиливающих тот или иной эпитет - нечто вроде "чертовски сильно хороший парень". Вильгельм в присутствии историка нелицеприятно высказался о Бюлове и Гинденбурге, но выразил сожаление в том, что уволил Бисмарка. Так что жизнь его чему-то все-таки научила. В целом, по мнению Уилер-Беннета, личность изгнанника внушала к себе некоторое почтение.
У Брюса Локкарта от этого визита остались только беглые заметки:
"Очень простой обед - только два блюда - говядина, картофель, красная капуста, земляничный пирог (горячий), красное или белое вино. В холле - большая карта Дальнего Востока с флажками, обозначающими линию фронта. Чай с императрицей в 4.15. Снова с кайзером с 5.30 до 7 вечера. Переодевание к ужину. Ужин с кайзером с 8.45 до 10.15. Тяжелый день для него и для нас. Временами, особенно во второй половине дня, он кажется усталым, делает паузы, но охотно смеется - очень приятная улыбка. Весь в религии - говорит о Провидении, не о Боге. Сказал, что "ему восемьдесят - в следующем году; наверное, мне пора".
Прощаясь с гостями, Вильгельм напутствовал их словами: "Приезжайте еще - на следующее лето, если сможете. Но вряд ли вы сможете; машину уже не остановить, не будет ни его, ни меня".
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.033 сек
SQL-запросов: 0