Электронная библиотека

Хоуп Мирлис - Город туманов

- Конечно, в порядке. С какой стати может быть иначе? - Ранульф поглубже зарылся в постель.
- Я должен был знать это наверняка. - Люк помедлил, а потом умоляющим голосом попросил: - Прошу тебя, господин Ранульф, будь хорошим мальчиком и расскажи мне, что это произошло с тобой за ужином, когда в кухне появился этот выживший из ума старый ткач. Твой крик так перепугал меня.
- Ага, Люк! Знаю, но не скажу! - принялся дразнить его Ранульф.
Однако, в конце концов, он признался, что совсем еще маленьким часто видел Портунуса в своих снах.
- Причем сны были страшные, - сказал Ранульф.
И Люк с великим облегчением принял это объяснение. Сам-то он не видел снов и не придавал им особого значения. Мало ли что кому снится.
Заметив удовлетворение на его лице, Ранульф, состроив гримасу, сказал:
- Дело было не только в этом, Люк. Понимаешь, старый Портунус на самом деле мертв.
На сей раз Люк встревожился по-настоящему. Что, если его подопечный сходит с ума?
- Чего только ты не придумаешь, господин Ранульф! - воскликнул он по возможности шутливым тоном.
- Ничего, Люк, можешь не верить мне, если не хочешь, - сказал Ранульф. - А сейчас спокойной ночи, я хочу спать.
Задув свечу, он повернулся спиной к Люку. Тому ничего не оставалось, как вернуться в свою постель, и вскоре он уснул крепким сном.

Глава VI
Ветер треплет Цветочки Кисл

Неделю спустя мистрис Хэмпен получила от Люка следующее письмо:
Дорогая тетя, надеюсь, что письмо это найдет тебя так же легко, как и оставило меня. Я помню, что ты мне говорила, и пытаюсь приглядеть за маленьким господином, однако место здесь странное, безо всяких сомнений, и я уже мечтаю, чтобы мы оба благополучно вернулись в Луд. Не то чтобы у меня были какие-нибудь жалобы относительно харчей и крова, и скажу тебе точно, что господина Ранульфа обихаживают здесь, как короля - тут у него есть и восковые свечи, и льняные простыни, и все остальное, как дома. Должен сказать, что давно уже не видел его таким довольным и счастливым. Однако вдовица эта употребляет ром, я в этом не ошибся, и для женщины слишком любит рыбачить. Они с доктором иногда на всю ночь отправляются на рыбалку, однако потом на столе не оказывается ни одной форели. Иногда она так странно смотрит на господина Ранульфа, что у меня от этого взгляда буквально мурашки бегут по коже. Еще она без всякой любви относится к своей внучке, но не родной, скажу я, а внучатой падчерице, которую зовут мисс Хейзл, говорят, что по завещанию старого фермера ферма принадлежит ей, а не вдове. Она настоящая молодая мисс, гордая, которая держится так, как ей положено. Но я рад, что она здесь живет, потому что на ферме все ее любят, и готов поклясться, пусть она и гордая, но прямая. А еще здесь есть сумасшедший старик, которого зовут Портунусом. С ним в доме все равно как при ручной сороке: вразумительно он не говорит, слышны лишь какие-то отрывки стишат, да сплошь проказы. Он здешний ткач и при этом свихнулся, как мамаша Тиббс, хотя и превосходно играет на скрипке. И кажется мне, что вдова до смерти боится этой самой старой птицы, хотя почему, ей-богу, сказать не могу. Старикашка на взгляд совсем безвредный, хотя временами и злится. Служанок он щиплет так, что руки их переливаются радугой, как спинка макрели. А с мисс Хейзл любезничает, хотя она терпеть его не может, и когда я спрашиваю ее о нем, она сердится и велит мне интересоваться собственными делами. Еще я боюсь, что здешний люд и меня считает за гордеца, потому что я помню твои слова и ни с кем тут не вожусь. Но кажется мне, что будь я поприветливей с самого начала (как велит мне собственная природа), то сумел бы кое-что здесь разнюхать. А этого свихнувшегося ткача не оторвать от старой каменной фигуры, которая стоит в саду. Он всегда скачет перед ней и строит рожи, как клоун на ярмарке. Но вдова-то боится его, это так же верно, как то, что меня зовут Люк Хэмпен. Еще господин Ранульф рассказывает о нем странные вещи, которые я не позволю себе упоминать в письме к старой леди. И я буду очень рад, тетечка, если ты попросишь его честь вызвать нас обратно, потому что мне не нравится это место, не нравится, что здесь над дверью не найдешь и веточки фенхеля.
Сим остаюсь Ваш преданный внучатый племянник, Люк Хэмпен.
Хемпи прочла это послание, хмурясь, качая головой, а порой и пренебрежительно фыркая; как, например, в том месте, где Люк написал, что постельное белье у вдовы не хуже, чем у Шантеклеров.
Потом она на несколько минут погрузилась в глубокие раздумья.
- Нет и нет, - сказала она себе в итоге, - мой мальчик счастлив, рад и доволен, и ему там много лучше, чем было в Луде последние несколько месяцев. Пусть будет, что будет, и нет нужды беспокоить господина Ната.
И она так и не показала господину Натаниэлю письмо Люка Хэмпена.
Что касается Натаниэля, он был очарован приходившими от Эндимиона Лера сообщениями об улучшении здоровья Ранульфа, а также его умственного состояния. Сам Ранульф тоже присылал весточки, писал, как ему хорошо, и что он хочет остаться на ферме. Все это делало очевидным, что мальчик, пользуясь словами Эндимиона Лера, учится жить под другую мелодию.
А потом Эндимион Лер вернулся в Луд собственной персоной и подтвердил все, что сообщал в письмах о том, как хорошо и весело Ранульфу жить на ферме.
Летом все жило своим чередом, как и обычно в эту пору года. Жены сенаторов и бюргеров делили свое время между кладовыми и кухнями, делая настойки и варенья; по вечерам на улицах звучали оживленные голоса и раздавалась музыка, подмастерья плясали с дочерьми своих мастеров на городской площади и возле таверен до самой ночи. Сенаторы, зевая, выслушивали чужие речи, старались по возможности укоротить свои собственные, чтобы успеть половить в Пестрой форелей или поиграть в шары посреди превосходного бархатного сада, располагавшегося возле Ратуши. А когда какой-нибудь из их кораблей доставлял особенно изысканные вина или экзотические сладости, они приглашали к себе друзей и приправляли эти деликатесы добрыми старинными шутками.
Немченс ходил угрюмый и иногда пугал жену мрачными предсказаниями; и, наконец, понял, что бессмысленно пытаться пробудить от сна мэра и Сенат.
Господину Натаниэлю очень не хватало Ранульфа; но поскольку он по-прежнему получал хорошие новости о состоянии сына, забрать ребенка с фермы было бы эгоистично с его стороны - во всяком случае, до конца лета.
После долгого молчания деревья вновь заговорили желтыми и красными красками. Дни становились короче буквально на глазах. Плетеная аллея в саду господина Натаниэля становилась все желтее и желтее, и, когда густой белый туман клубами наползал от Пестрой, оставалась единственным ярким пятном, напоминая огромные золоченые компасы под стать тем, с помощью которых Демиург находит себе путь в хаосе.
Тогда-то и начались эти события - причем в самом неподходящем месте во всем Луде - в Академии для благородных девиц мисс Примулы Кисл. Мисс Примула Кисл двадцать лет "доводила до совершенства" дочерей видных горожан; учила их петь, танцевать, играть на спинете[2] и арфе, варить и засахаривать фрукты, стирать тонкие ткани и кружева, не разрезая спинки извлекать кости из куриных тушек, делать натюрморты из всякого способного изменять форму материала, съедобного и несъедобного - воска, масла, сахара, - а также вышивать по меньшей мере сотней различных стежков, в общем, готовила их ко всему, что необходимо девушке, когда она выходит замуж и становится хозяйкой в доме.
Когда будущая дама Календула Шантеклер и ее ровесницы поступали в Академию, мисс Примула была там всего лишь юной помощницей гувернантки, весьма сентиментальной и буквально напичканной всякими дурацкими идеями. Однако дурацкие идеи нередко сочетаются с великими практическими дарованиями, а сентиментальность относится к числу тех качеств, которые редко хоть сколько-нибудь влияют на поступки.
Как бы то ни было, забавная и кипящая энергией помощница гувернантки умудрилась шаг за шагом прибрать все заведение к рукам, а леди, которой прежде принадлежала школа, полностью ей подчинилась, и после ее смерти все перешло к мисс Примуле.
Здание школы, старый кирпичный особняк, располагался посреди просторного сада, чуть в стороне от столбовой дороги, примерно в полумиле от западных ворот Луда.
Дамы Луда сохранили приятные воспоминания об Академии. Шутки, над которыми смеялись в ее стенах, и секреты, которыми обменивались, гуляя по аллеям, были гораздо интереснее и ярче всего, что происходило с ними впоследствии.
Только не подумайте, что они испытывали какие-нибудь сантименты на этот счет. Леди города Луда были чужды сентиментальности. Свои школьные дни они запоминали как старинную смешную песенку. Однако старинные и смешные песенки мы всегда вспоминаем не без грусти. Так, примерно, леди Луда туманного воспринимали поэзию прошлого. И когда Календула Шантеклер и Валериана Вигилия и прочие бывшие ученицы Академии собирались за взбитыми сливками и марципаном, чтобы обменяться новыми стежками, они непременно заводили речь о веселых прежних днях и забавных деяниях мисс Примулы Кисл.
- Ох, а вы помните, - восклицала Календула, - как она намеревалась учредить так называемый День матери, когда все мы должны были одеться в белое и зеленое и изображать лилии, выросшие на могилах наших матерей?
- О, да! - восторженно произносила Валериана. - Моя мать так разгневалась, когда узнала об этом. "Да как это омерзительное создание смеет заживо хоронить меня?" - возмущалась она.
Эти воспоминания заставляли их хохотать до слез.
← Ctrl 1 2 3 ... 13 14 15 ... 46 47 48 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB © 2012–2017

Генерация страницы: 0.0113 сек
SQL-запросов: 0