Электронная библиотека

Борис Васильев - И был вечер, и было утро

Воздаваться начало раньше: по всей Империи прокатились волны забастовок, протестов, митингов и демонстраций, захвативших не только рабочих, студентов да социалистов, а буквально все население всех классов и состояний. Не одни лишь нелегальные да полулегальные, но и вполне респектабельные газеты напечатали сообщения о мрачных событиях в глухом дворике внутренней тюрьмы. Ряд иностранных газет - в Германии, Австро-Венгрии, Франции, Англии, САСШ - перепечатали эти статьи под заголовком "Зверства палачей XX века", снабдив их уничтожающими комментариями. Неприятный инцидент как бы поджег бикфордов шнур; взрыва, правда, еще не последовало, но предвзрывная вспышка оказалась устрашающе ослепительной. Отмалчиваться стало уже немыслимо, и правительство вынуждено было даровать народу своему некое подобие конституционных свобод, отменить военное положение, объявить амнистию и снять ограничения вроде запрета на зрелища и игрища. Генерал-адъютант Опричникс тихо уехал в столицу, а город Прославль торжествовал первую, пусть маленькую, но победу над самодержавием.
Сергей Петрович под амнистию не подпадал, но, поскольку военно-полевую спешку отменили, мог не считаться более умалишенным и был переведен в обычную тюрьму в ожидании обычного суда. Защиту его взял на себя сам Перемыслов, и он же через неделю добился для политического заключенного пятиминутного свидания с… невестой.
- У меня нет никакой невесты, - решительно отрекся волонтер, когда за ним явились, чтобы сопроводить.
- Ждут, - лаконично пояснил ко всему привыкший надзиратель.
Удивленный Белобрыков прошел в комнату свиданий, где ему на шею немедленно бросилась синеглазая.
- Дорогой! - И шепотом, деловито, в самое ухо: - Извините, единственный способ увидеться - это объявить, что мы обручены. Если вы согласны, я пойду за вами, как княгиня Волконская.
А вот Мой Сей подпал под амнистию и однажды приплелся домой, волоча перебитую ломом ногу. Он стал седым, ему вышибли все зубы, сломали три ребра, и с того времени вплоть до кончины он уже не переставал кашлять кровью. Шпринца заголосила от счастья и горя, а он прижал ее к искалеченной груди, и глаза его сверкнули, как сверкали когда-то.
- Надежда моя, полиция существует, чтобы ломать ребра, а человек - чтобы говорить правду. И я существую для этого, и мы еще посмотрим, кто кого пересуществует.
Как ни странно, а наибольший ажиотаж возник в заведении мадам Переглядовой. Там энергично выколачивали пыль, мыли окна, чистили, скребли, терли и вытирали под наблюдением неулыбчивой Дуняши. Ее измена Розе Треф и добровольное возвращение в плюшевый рай настолько потрясли хозяйку, что она тут же возвела бывшую девочку в ранг подруги, освободив от трудов обязательных и предоставив право выбора. И Дуняша надзирала за прислугой, девицами и хозяйством.
- Через неделю мы громыхнем, и Розка удавится от зависти! - потирала руки мадам Переглядова.
Через неделю громыхнули. Переглядовой всегда недоставало размаха и фантазии; плюш, красный фонарь да бенедиктин с визгом были пределом ее творческих возможностей, но Пристенье именно это и устраивало. "Абы бабы", - любили говаривать там, и глазки при этом непременно становились маслеными. И еще там любили выражать любовные чувства звучным междометием "ты".
Наконец настал вечер, о котором так мечтала мадам и которого уже с нетерпением ждало Пристенье. Как раз тогда, когда почти во всех домах Успенки отмечался скорбный сорокаднев, жеребчики Пристенья с гиком и ором прискакали в заведение. Ржание заливалось бенедиктином, женский визг перемежался хлесткими шлепками по задам, сальные анекдоты комментировались откровенной похабщиной; это и было верхом эстетических утех Пристенья - все, что выпадало из этой жизнерадостной жеребятины, объявлялось развратом, извращением, совращением и распутством.
- Хорошо гуляем!
Наблюдая за порядком, Дуняша прохаживалась меж гуляющих от столика к столику, от компании к компании, не отказываясь пригубить рюмочку и с удовольствием поддерживая разговоры о недавних событиях. Ее попытались было хватать, тащить и шлепать, но она сумела быстро расставить по местам все отношения. А пьянство продолжалось, кто-то уходил с очередной девицей, кто-то возвращался и снова принимался пить. Крепчали смех, визг, матерщина и разговоры. А Дуняша ходила и слушала, слушала и ходила. И рано утром постучала в дверь домика на Успенке. Сонная Роза открыла и обо всем догадалась с порога.
- Кто?
- Мишка Разуваев, приказчик купца Конобоева.
- Точно?
- Сам хвастал, божился, и Изот подтвердил. Мишка, мол, шкворнем Кубыря убил, и он же гирькой ударил Колю Третьяка в последней крещенской драке. А гирьку в сапоге спрятал.
- Надо бы его заманить хоть в Чертову Пустошь.
- В лес меня приглашал. Будто за грибами.
- Вот там мы с ним и рассчитаемся! - Роза крепко поцеловала Дуняшу, и в глазах ее вспыхнул беспощадный, змеиный огонь. - И разыщи мне Сеню Живоглота.
А в заведении еще гуляли. Пили и визжали, матерились и пили, пили и бахвалились. И в самом заведении, и в прилежащих к нему улицах пьяное торжество выплескивалось через край.
Казалось, что и впрямь прав Борис Прибытков и что в первой кровавой схватке Крепости и Успенки победило Пристенье. Но это только так казалось: им ведь неведомо было то, что знаем мы сегодня.

ЭПИЛОГ

Вскоре после вакханалии в Пристенье бледный молодой человек с докторским саквояжем в руке вошел в дом по Неопалимовскому переулку города Москвы, поднялся на третий этаж и условным стуком постучал в дверь. Ее открыли без вопросов; молодой человек миновал прихожую и остановился на пороге гостиной, по-прежнему держа в руках саквояж.
- Мне надоело стрелять, - сказал он хозяину, шагнувшему навстречу. - Считаю, что заслужил как отдых, так и десять тысяч.
- Вы сошли с ума, Прибытков?
- В саквояже - бомба. - Борис приподнял саквояж. - Десять тысяч, или я выпущу его из рук. Раз…
- Немедленно пре…
- Два.
- Черт с вами! - Хозяин открыл бюро и стал метать из него на стол червонцы и сотенные в банковских упаковках. - Если вы проболтаетесь…
- Цена молчания. - Борис кое-как рассовал пачки по карманам и начал пятиться, все еще держа саквояж на весу. - Расходимся по-мирному, не так ли?
Он миновал прихожую, захлопнул за собой дверь, выбежал на улицу и вскочил в ожидавшую его пролетку с поднятым верхом. Лихач помчался по запутанным Садовым; Борис открыл пустой саквояж и начал складывать в него деньги. Пролетка доставила его на Киевский; Борис сошел, купил газету и сел в поезд. Положил саквояж, устроился у окна с тщательно задернутыми занавесками и раскрыл газету. И первым, что бросилось в глаза, было экстренное сообщение о суде над социал-демократом Белобрыковым: лишение всех прав состояния и двадцатилетняя ссылка на каторжные работы.
А через две недели отставной подпоручик Семибантов, будучи с приятелями на охоте, обнаружил полуразложившийся труп, опознать который так и не удалось (предполагали, что им мог быть исчезнувший из города приказчик купца Конобоева).
- Я исполнила твою волю, солнце мое, но Сеня просил передать, что отныне вы квиты.
Борис с саквояжем в руке стоял на пороге собственного дома: в гостиной сидела синеглазая девушка. Что-то подсказывало ему, что она своя, что тут решительно нечего опасаться, но непривычная настороженность (она уже поселилась в нем, сменив безрассудную отвагу, и Прибытков медленно приноравливался к этому новому для него чувству) держала у дверей.
- Это невеста твоего брата Ольга Федоровна Олексина, - сказала Роза. - Завтра Оля уезжает в Сибирь вслед за Сергеем Петровичем. Что прикажешь: чаю или немного закусить с дороги?
- Я за тобою, Роза. Собирайся.
- Куда?
- Все равно, Россия большая.
- Россия большая, любовь моя, но Прославль один.
- Никакого Прославля нет, это мираж. Миф о трогательном единении, гармонии и победе добра над злом.
Говоря, он смотрел на Олю. Смотрел на невесту своего брата, позавчерашнего соперника, вчерашнего друга и - он чувствовал это - завтрашнего врага. И милое девичье лицо слипалось в его глазах с опаленным ликом баррикады.
- Вы говорите так, будто зло уже победило, - сказала она.
- Не закрывайте прекрасных глаз на правду: зло - это Пристенье. А его можно разгромить только в союзе с Крепостью.
- Вот как? - Оля неожиданно улыбнулась, и в этой улыбке было нечто куда более обидное, чем насмешка. - Скажите об этом моему отцу генералу Олексину: он будет в восторге. Его заветная мечта - заполучить на государеву службу вчерашних Робин Гудов. Могу отрекомендовать ему вас как перебежчика номер один. Глядишь, и орденом пожалуют.
- Мадемуазель, вы очаровательны и очарованы. Первое да пребудет с вами вечно, а от второго избавьтесь, и как можно скорее. И тогда, может быть, поймете то, что я никак не мог втемяшить в голову своему брату, - зря. Все - зря, понимаете? Бессмысленно лезть поперек истории…
- Зря? - вдруг тихо переспросила Роза. - Значит, зря погибли твоя мама, Филя Кубырь, моя малпочка, мастера с Успенки? Зря? Их гибель бессмысленна? Скажи, что я ослышалась, скажи, что ты говорил совсем о другом, скажи, заклинаю тебя…
- Ступай собирать вещи. Тебе никогда не понять того, что произошло.
- Произошло именно то, что сказала Роза, - ледяным тоном отчеканила Ольга Олексина. - Ваша предусмотрительность оплевывает смерть мучеников, а к этому уже нечего добавить.
- Благодарю за откровенность, кланяйтесь своему жениху. - Борис встал. - Роза, почему ты не собираешь вещи? Впрочем, плевать. Идем.
Роза отрицательно покачала головой. Зеленые глаза ее потухли, словно уже подернувшись серым пеплом прощания навсегда.
- А кто же будет ухаживать за могилой твоей матери, Борис?
- Надо жить Роза, а не кланяться могилам.
- Надо кланяться могилам, чтобы однажды не возопить в пустыне.
- Оставь истеричную белиберду и изволь идти за мною!
- Боже мой, как сладко подчиняться любимому, - тихо вздохнула Роза. - Боже мой, как я завидую Оле, которой есть кому подчиняться и куда ехать. И, боже ты мой, как пусто и страшно, когда некуда больше идти. Некуда и не за кем.
- Мы обвенчаемся, Роза. Я даю слово при свидетеле.
- Уходи.
- Что?.. - опешив, с длинной паузой спросил Прибытков.
- Уходи, - со стоном выдохнула Роза. - Больше нет моего героя, пропахшего порохом и отвагой. Он погиб на баррикадах, а в его обличье влез предусмотрительный господин, которому очень хочется жить. Даже ценою забвения.
- Истеричка…
- Мы квиты, Борис. Это просил передать тебе Сеня, и это же говорю тебе я, бывшая Роза Треф. Мы квиты, и не забудь в прихожей свою шляпу.
Борис постоял в полной растерянности, хотел что-то сказать и даже плямкнул губами, но слово не родилось. И он вышел без слов, не позабыв ни шляпы, ни саквояжа.
Багровое небо нависало над Прославлем, потому что в Пристенье горел полутемный кабак Афони Пуганова. И опять кого-то били, кто-то кричал, кто-то свистел, кого-то ловили, и дико вопила то ли окончательно выздоровевшая, то ли окончательно рехнувшаяся бабка Палашка: под шум и гам у нее увели-таки все ее тайные капиталы.
Да, город жил своей обычной жизнью, словно у него не было вчерашнего дня. Ни крови, ни выстрелов, ни убийств, ни казней. Отныне он жил только сегодняшним днем и был уверен, что этот вечно сегодняшний день дан ему навсегда. Но шли часы, каждым ударом отсчитывая последние двенадцать лет. Те двенадцать лет, которые еще оставалось прожить городу Прославлю в сладком неведении личных катастроф и общественных катаклизмов.
Шли часы.

← Ctrl 1 2 3 ... 41 42 43
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.0171 сек
SQL-запросов: 0