Электронная библиотека

Михайло Старицкий - Буря

Михайло Старицкий - Буря
"Роман "Буря" - вторая часть трилогии "Богдан Хмельницкий". Изображенные в романе события относятся к началу войны украинского народа за социальное и национальное освобождение (1648–1654). В центре произведения - развернутые картины боев под Желтыми Водами и Корсунем, закончившиеся полной победой повстанцев.

Богдан Хмельницкий
книга вторая
БУРЯ

ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
ИЗ ВРЕМЕН
ХМЕЛЬНИЧЧИНЫ

I

Широко раскинулись дремучие леса от северной границы степи Черноморской и до истоков Тясмина, Ингула, Большой Выси и Турьей реки{1}. Раскинулись они темною пеленой, окутали прохладною тенью тихие реки, прозрачные озера, зеленые болота. Шумят над ними могучие, столетние дубы, высокие, светлые ясени, широколиственные клены, раскидистые яворы да мрачные, холодные сосны, не согретые в самый жаркий, солнечный день.
Весело, шумно и привольно в лесах и в безбрежной степи.
Выглянет из–за дерева голова буй–тура[1], подойдет стадо лосей к воде, промелькнут вдали пугливые серны, или любопытная белка перепрыгнет с ветви на ветвь. Эх, много обитателей в дремучих лесах! Вольно бродить им повсюду: всем хватит и пищи, и места… Разве когда прозвучит в зеленой глубине удалая козацкая песня и всполошит любопытный звериный народ. Много в лесах и непролазных болот, и заповедных тропинок, есть где укрыться и гонимым людям от жестокой панской руки.
Много лилось в этих дебрях неповинной крови, много глушилось стонов под сводами вековечных лип, много раздавалось криков отчаянья и безумной отваги… Где ж вы теперь, свидетели давнего горя и славы? Где вы, Мотроновские, Круглые, Лебедянские леса? Где вы, тихие реки, прозрачные озера, безбрежные степи? Остались одни имена ваши среди груды мертвых страниц…
Пронеслась над роскошным краем буря господня; разметала, сожгла заповедные пущи, высушила реки, засыпала болота. Превратила роскошный край в печальную руину, понагнула головы прежних героев, притупив их к ударам роковой, неотразимой судьбы…
Нет вас, дремучие леса, нет вас и сильные люди! Остались одни лишь могилы да безводные байраки с торчащими пнями на сожженной степи, на широкой братской могиле, что протянулась от Черного моря вплоть до Ингула, до Турьей реки.
Мир вам, великие тени! Спите спокойно! Полегли вместе с вами и ваши верные други. Осталась одна только слава, да и та уснула с вами рядом под сырою, холодною землей…
А ударят сильные руки в звонкие струны старой бандуры - и подымется она из безмолвных могил и снова полетит на могучих крыльях над заснувшею родною землей!..
Светало. Была пора, когда мрак в дремучем лесу сгущался еще больше, то принимая неясные очертания чудищ, то ютясь черными клубами у корней дерев; только по световым пятнам, проглядывавшим изредка между густою листвой крон, можно было заметить, что горизонт уже побледнел и что звезды начали уже тонуть в этой прозрачной лазури.
Внизу было страшно сыро и пахло болотом. Хотя это был сентябрь месяц, но утренники донимали уже плохо прикрытого обитателя этих трущоб.
Послышалось вблизи резкое характерное фыркание, затрещал камыш, крякнула всполошенная дикая утка, и опять настало молчание.
Между группою высоких вязей, стоявших на небольшом пригорке, чернело теперь едва заметное отверстие; оно вело в тесное логовище крупного зверя.
- Ох, опять день! - послышался из пещеры слабый стон. - Опять тревога и пекельная мука!.. Брось ты меня, ради бога! Моя жизнь покалечена, а твоя еще пригодится.
- Полно, полно, друже, - ответил на это более нежный и мягкий голос. - То голод и лихорадка навели на тебя отчаяние… И какая клятая доля, - продолжал тот же голос. - Едва спаслись в этой трущобе, как окружила лес конница.
- Не ради нас же?
- Кто их знает! Полеванье, что ли!
- И без конницы я колодою лежу, - простонал другой голос. - Прошпыгнула каторжная пуля ногу, и не повернешь. Хоть лбом бейся, не повернешь. Как будто и не козачья нога.
- Поправится, лишь бы из западни вырваться, - утешал более мягкий голос.
- Горит у меня все, - прошептал после некоторой паузы первый голос. - Хоть бы капельку холодной воды.
- Зараз, зараз, - ответил бодро товарищ, и из норы выползло существо до такой степени исхудалое, что напоминало скорее выходца из могилы. Рубище висело на нем лохмотьями; сквозь дыры светилось изможденное ссадинами и синяками тело; земля во многих местах пристала к нему и свешивалась, держась перепутанными корнями. Глубоко ушедшие в орбиты глаза горели лихорадочным огнем. По внешнему виду трудно было различить пол этого таинственного обитателя, только взбитые копной и перетянутые узлом волосы обличали в нем женщину.
В лесу стало несколько светлее. Клубившийся мрак принял теперь нежные, голубоватые тона и разостлался молочным туманом между гигантских стволов дерев, не ведавших пока ни пилы, ни секиры.
Как дикий зверь, изгибаясь и пролезая между кустарниками, доползла эта несчастная до источника, зачерпнула в какой–то черепок воды, завернула оттуда в другую берлогу, перекинувшись двумя–тремя словами с такими же жалкими обитателями, и возвратилась к своему убежищу. Подползая к нему, она заметила, что две лисицы сделали вокруг норы несколько узлов и скрылись в чагарнике: боясь, чтобы следы их не привлекли сюда гончих и доезжачих, она тщательно разбросала слой пожелтевших листьев, а потом уже возвратилась к своему умирающему другу. Тот с жадностью прильнул губами к чистой прозрачной воде и пил ее, дрожа всем телом, пока не почувствовал некоторого облегчения от снедавшего его внутреннего огня.
- Вот еще сыроежек принесла я тебе, - высыпала она из–за пазухи кучу красноватых грибов. - А Степан наш плох, - добавила она. - Заходила к ним, без памяти лежит. Все зовет жену и детей.
Раненый ничего не ответил на это, только со стоном повернулся в берлоге и замолчал.
А у опушки леса уже собралась пышная охота пана старосты; богатством ее он хотел пустить всем пыль в глаза.
Целые полчища доезжачих были одеты в особую форму. Высокие ботфорты, засунутые в них узкие зеленые рейтузы, сверху такого же цвета венгерки с массою переплетавшихся по всем направлениям шнурков и кистей. Каждый из них держал в одной руке на ретязе пять смычков гончих собак–огар, в другой - длинный бич. Через плечо имелся небольшой, но звонкий рожок, а за зеленым шелковым поясом у всякого был засунут кинжал и пистоль. Огары, от светло–желтой масти до черной с подпалинами, жались к ногам своих доезжачих, жмурились, визжали и, перепутываясь между собою, грызлись с досады; припугнутые бичом, они ложились на спину и покорно, с полным смирением поджимали ноги.
Начальником над доезжачими был, очевидно, шляхтич. Одежда его, такого же типа, отличалась особенною пышностью; она была расшита дорогим гафтом, украшена серебряными аграфами, а шнурки и кисти сверкали золотом.
Борзятники все были на конях быстрых и легких для бешеной скачки; на них был какой–то фантастический костюм из коричневого сукна с синим едвабом; на головах были надеты шапочки с плюмажем[2] из перьев крисы–вороны. На длинных сворах суетились и прыгали подле них с радостным лаем густопсовые хорты.
Борзятники заняли места подальше вдоль опушки, охраняя всю линию, чтобы зверь не прорвался в открытую безбрежную степь.
Но особою вычурностью отличались костюмы сокольничих и корогутников; они пестрели разноцветными шелками, напоминая костюмы немецких рыцарей, а чрезмерною яркостью цветов - нарядных шутов.
Вся эта яркая картина стройных мысливских команд, обрызганная первыми лучами восходящего солнца, нарушалась задним планом: там. стояли целые массы загонщиков, согнанных сюда из нескольких соседних селений. Унылые, исхудалые лица, рваная одежда и тупое равнодушие не гармонировали с праздничным настроением и нарядностью сытой, самодовольной толпы.
На дорогом арабском коне прискакал пышный всадник, очевидно, ясновельможный пан и важный начальник. На нем был роскошный кунтуш из блаватасу, отороченный дорогим соболем. Сбруя на коне и оружие пана сверкали драгоценными самоцветами. Отдуваясь от быстрой езды, он. осматривал выпученными глазами охотничьи отряды и подергивал в каком–то раздражении свои торчащие и закрученные вверх усы.
- Пане! Пане Ясинский! - крикнул он наконец резко, обратясь в сторону старшего доезжачего.
- Служу пану! - подскакал тот и осадил коня на почтительном расстоянии.
- А что, все ли готово? - спросил тот у ловничего, подымая искусственно тон.
- Все, как желал егомосць, - ответил, наклонив голову, ловничий, - полагаю, что и ясновельможный пан староста, и его именитые гости останутся довольны охотой.
- А много обойдено зверя?
- Штук десять вепрей–одинцов, трое зубров, множество серн, оленей… я уже не говорю про барсуков и бобров.
- А этого знаменитого пана писаря нет еще? - спросил, понизив голос, вельможный пан, пристально оглядывая окрестность.
- Приедет, он падок до панской ласки, - пожал презрительно плечами ловничий. - Все они, псы, только из зависти ненавидят шляхту, а дайте им, пане добродзею, почет и пенендзы[3], то такими сделаются заядлыми шляхтичами… Э, пся крев! - махнул он с сердцем рукой.
Страница: 1 2 3 ... 130 131 132 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.0003 сек
SQL-запросов: 0