Электронная библиотека

Энтони Хоуп - Любовница короля

При этих словах я, совершенно неожиданно для себя самого, разразился коротким, но громким смехом, что было конечно крайне неуместно. Король обернулся ко мне, высоко подняв брови, и спросил:
– Позвольте узнать то, что так позабавило вас, мистер Дэл?
– Простите, ваше величество, я сам не знаю, почему рассмеялся, и прошу за это прощения, – ответил я.
– Однако же вы думали о чем-нибудь в это время? – настаивал король.
– Да, ваше величество, и думал я, если уж на то пошло, вот о чем: если я не желал венчаться в Кале, то еще меньше того желал бы венчаться здесь, в Уайтхолле.
Наступило молчание. Наконец его прервал граф Рочестер.
– Должно быть, я – глуп, – сказал он, – я совершенно не понимаю того, что сказал мистер Дэл.
– Очень возможно, милорд, – отозвался король и, лукаво улыбаясь, спросил герцога Монмута: – а ты, сын мой, так же – глуп, как милорд, и так же не понимаешь, что хотел сказать мистер Дэл?
Молодой человек, как видно, не знал, сердиться ли ему или смеяться. Я разбил все его мечты, но это были только мечты. Между тем я поступил как раз так же и с де Перренкуром, и это утешало меня. Едва ли он мог чем-нибудь повредить мне, и не из страха, а из расположения к нему я был очень рад, когда увидел, что его лицо прояснилось и на губах появилась улыбка.
– Шут с ним! – добродушно сказал он. – Я его понял. Надо сознаться, что этот малый не глуп.
– Благодарю, ваше высочество, за лестное мнение, – поклонился я.
– Однако это скучно! – вздохнул Рочестер. – Не пойдем ли мы дальше?
– Идите с Джеймсом, – произнес король, – а мистеру Дэлу я хочу сказать еще несколько слов.
Те, откланявшись, отошли.
Тогда он обратился ко мне:
– Так вы хотите покинуть нас? Я мог бы найти вам занятия здесь.
Я не знал, что ответить на это.
Король заметил мое колебание и тихо произнес:
– Ни с де Перренкуром, ни с королем Франции мои дела еще не окончены. Не смотрите на меня так недоверчиво, мистер Дэл! Говорю вам, что игра еще не кончена, а мои карты не все открыты.
Он опустил голову на руки и снова задумался. Настало молчание. Не стану отрицать, что замолкнувшее на время честолюбие подсказывало мне принять его предложение, а мужская гордость говорила, что и здесь, во дворце, я сумею охранить свою честь и все, что принадлежит мне. Я мог бы служить своему государю, раз он удостаивал меня своим доверием.
Вдруг король неожиданно ударил рукою по ручке своего кресла и заговорил:
– Вот я сижу здесь, это – мое назначение. Мой брат со своей совестью не усидел бы здесь. Джеймс со своей глупостью долго ли удержался бы на этом месте. Они смеются надо мною, но я сижу здесь и буду сидеть до конца своей жизни. Божьей милостью или… с помощью дьявола. Мое назначение сидеть здесь! Это – моя судьба.
Я никогда еще не видал короля в таком волнении, никогда не заглядывал так глубоко в его душу. Он говорил точно в каком-то невольном порыве; я не смел ответить на последний, но, затаив дыхание, не сводил взора с государя.
Но его порыв так же быстро прошел, как и овладел им.
– Но моя судьба не ваша. Наши пути встретились, однако не идут рядом. Вот я говорил с вами откровенно, говорите же так же откровенно и вы. – Он замолк, а потом, склонившись вперед, продолжал: – Может быть, вы того же мнения, как де Фонтелль? Может быть, вы также примете участие в его поисках? Бросьте это! Лучше поезжайте домой и ждите там. Небо когда-нибудь исполнит ваше желание. Однако отвечайте мне! Разделяете вы мнение де Фонтелля?
Теперь в его голосе слышалось приказание, и не ответить было невозможно. Но мой ответ мог быть только один, потому что я знал, чего требовало от меня служение государю. Что мне было до того, что он сидел на троне Англии, если честь и величие королевства, все, ради чего стоит носить корону, были принесены в жертву этой самой короне? Возмущение и преданность ему боролись в моем сердце, и первое взяло верх.
– Да, ваше величество, я разделяю мнение де Фонтелля, – твердо ответил я.
Король Карл откинулся на спинку кресла, не сказав ни слова и нахмурив брови. Прошло несколько минут. Наконец он улыбнулся и, протянув мне руку, которую я поцеловал, преклонив колено, произнес:
– Прощайте, мистер Дэл! Не знаю, не долго ли вам придется ждать: я – крепкого здоровья и брат мой тоже.
Он отпустил меня жестом руки; я слышал шепот и вопросы, кто я? Почему король удостоил меня таким долгим разговором? Какое высокое назначение предстояло мне? Знакомые спешили приветствовать меня и удивлялись той поспешности, с которой я старался уйти от них. Теперь, сделав свой выбор, я действительно спешил покинуть двор и этот роскошный Уайтхолл. Оглянувшись я увидел короля, по-прежнему сидевшего в своем кресле, опустив голову на руки и задумчиво улыбаясь. Он зметил мой взгляд и кивнул мне головой. Я поклонился еще раз издали и вышел из зала.
С тех пор я не видел своего государя; наши на время скрестившиеся пути снова разошлись. Но, как известно, он исполнил то, что считал своим назначением. Он занимал трон до конца своей жизни. Божьей ли милостью, помощью ли дьявола – этого я не знаю. Не мне его судить; там, в его дворце, я сам произнес себе приговор и не раскаивался в этом. Худо ли, хорошо ли, умно или глупо, но выбор был сделан. Я был того же мнения, как де Фонтелль: я решил ждать такого короля, которому мог бы служить истый джентльмен, но и до сих пор сожалею, что король Карл заставил меня сказать ему это.

Глава 26. Дома

Я написал свою историю для того, чтобы мои дети знали, что их отец принимал участие в делах великих мира сего и, смею надеяться, и в этом избранном кругу не уронил своего достоинства. Здесь я мог бы закончить свой рассказ, но хочу сказать еще несколько слов для своего собственного удовольствия. Может быть, дети и посмеются над ним; пусть, я не буду за это в претензии на них. Ведь юная дочь, читающая восторженные строки, когда-то написанные ее отцом ее милой старушке-матери, почти никогда не понимает, как можно было ее, эту милую старушку, называть Дианой, Венерой, своим божеством? Вот она сидит у окна, с работой в руках, в своем белоснежном чепчике и с очками на носу… какая же она Венера! Дочь смеется и не думает, что когда-нибудь придет и ее черед.
Кэрфорд уехал из деревни, исцелившись от своей раны, а также, смею думать, и от своей любви. Де Фонтелль отправился на поиски, забавлявшие Рочестера, но боюсь, что они были напрасны, потому что, в конце концов, он снова вернулся к моему приятелю де Перренкуру и служил ему с глубокой преданностью. И я с ним согласен; будь я француз, я многое простил бы королю Людовику Четырнадцатому; даже теперь, будучи англичанином, я храню о нем теплое воспоминание и не возмущаюсь, постоянно видя его бриллиантовый перстень на руке своей жены.
Лорд Кинтон, узнав все, что произошло, пришел к заключению, что лучше выдать дочь за честного человека, чем, дожидаясь лучшего, дождаться чего-нибудь худшего. Он наговорил мне много лестного по моему адресу, и я повторял бы его слова с удовольствием, хотя бы в ущерб своей скромности, если бы к сожалению совершенно не забыл их. В то время моя голова была так занята его дочерью, что в ней не оказалось места для похвал, расточаемых ее отцом.
Я обедал с пастором накануне своей свадьбы, и так как рано было еще идти в Кинтон-Манор, то занимал его рассказами о том, как я говорил с королем в Уайтхолле, как граф Рочестер старался и не мог объяснить, что такое любовь, словом, вообще все подробности своей поездки ко двору. Он внимательно слушал, стараясь представить себе чуждую ему жизнь людей.
– Вы не особенно возмущаетесь? – с улыбкой заметил я.
Мы сидели у порога, и вместо ответа пастор показал на дорогу перед домом. Следя за его пальцем, я увидел на песке какую-то муху, но, будучи плохим энтомологом, не сумел бы назвать ее. Она была противна, несмотря на свои яркие цвета.
– А вот это вас не возмущает? – спросил пастор.
– Нет, нисколько, – ответил я.
– Однако, если бы она поползла на вас?
– Я сейчас же раздавил бы каналью! – ответил я.
– Да, вот так же было и с вами: по вас поползли, и вы возмутились. По мне никто не ползал, и мне только любопытно.
– Однако ведь можно же возмущаться и отвлеченными вопросами, – заметил я.
– О, сколько угодно, но не тревожиться из-за них, – улыбнулся пастор, после чего нагнулся, поднял противное насекомое и стал рассматривать его на ладони.
– Как вы можете брать его в руки? – с отвращением сказал я.
– А ведь и вы покинули двор не без некоторого сожаления, Саймон! – напомнил он мне.
В эту минуту я увидел подходивших к дому лорда Кинтона и Барбару и бросился к ним навстречу. С недоверчивостью человека, дрожащего за свое слишком большое счастье, я осведомился, не случилось ли чего-нибудь дурного?
– Ничего, что близко касалось бы нас, – ответил лорд Кинтон, – но очень печальные известия пришли из Франции.
Пастор тоже подошел вслед за мною, все еще держа в руке противное насекомое.
– Известия касаются герцогини Орлеанской, Саймон, – сказала Барбара. – Она умерла, и весь город утверждает, что ей был дан яд в чашке цикорной воды. Как это ужасно!
Эта новость поразила меня, и я невольно вспомнил всю красоту и светлый ум несчастной герцогини.
– Кто же мог сделать это? – спросил я.
– Не знаю, – пожал плечами лорд Кинтон. – Это преступление приписывают ее мужу, но насколько это верно, кто же может знать?
Несколько минут царило молчание. Пастор выпустил на дорожку свою некрасивую, блестящую пленницу и произнес:
– Бог раздавил одно из таких созданий, Саймон. Вы довольны?
– Герцогиню я никогда не причислял к ним, – ответил я.
← Ctrl 1 2 3 ... 46 47 48 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.019 сек
SQL-запросов: 0