Электронная библиотека

Л. Либединская, З. Паперный - Ты помнишь, товарищ... Воспоминания о Михаиле Светлове

Рядом – довольно хилый двухэтажный дом с деревянными подпорками и хлипкой шатающейся лестницей; наверху появляется еще одна пожилая женщина, скептически смотрит на нас сверху вниз и спрашивает, что нам нужно. Мы объясняем, она молчит, потом громко, на весь дворик, вздыхает:
– Человек живет – его не ценят, а когда он умирает, начинают суетиться.- И скрывается в дверях.
Светлова при жизни ценили, но она права.
Фотограф В. Арсирий щелкает, снимает все, что только можно,- место, где стоял дом, жильцов, трубу, акацию.
Потом снова выходит скептическая женщина и кричит нам:
– Слушайте, если вы уж так интересуетесь, может быть, вы поможете, чтобы отремонтировали наш дом? Вы видите, в каком он состоянии?
Нам советуют пойти еще к одной женщине, которая здесь жила в те же годы, что и Светлов,- к Любови Яковлевне Владимирской. Ее дом неподалеку. Идем. Сначала она не понимает, что нам нужно. Потом:
– Ах, Светлов? Так это же поэт! Ну как он, жив- здоров?
– Он умер в прошлом году.
– Умер? Ай-яй-яй! Он умер?
Долгие вздохи искреннего сожаления. Потом вдруг:
– Ну, а если он умер, так что же вы его ищете?
– Нет, мы разыскиваем места, где он жил, людей, которые его помнят.
Выразительный взгляд: мне бы, мол, ваши заботы; потом она говорит:
– Ну хорошо. Я вам скажу – он был очень хороший мальчик, способный. И мать его, Рахиль Ильевна, была хорошая. Но как они нуждались! Вы знаете, я вам так скажу – он настоящий коммунист, из бедности вышел. Господи, до чего они были бедные, ой, какие бедные! Я помню, Мотя – его так звали мальчиком,он же всегда был оборванный, голодный1* . И вот такие пышные черные волосы. А дом был старый, такой старый, что, когда они уехали в Москву, его сразу же снесли.
На следующий день я снова прихожу в светловский дворик, стою под акацией. В памяти звучат слова: "Ой, какие они были бедные!"
Светлов почти никогда не вспоминал об этом.
Против светловского дворика, немного направо,- райвоенкомат. Старожилы рассказали мне, что в первые годы Октября там записывались добровольцы в Красную Армию.
Когда в 1920 году Светлов решил вступить добровольцем-стрелком в 1-й Екатеринославский полк, ему не пришлось много блуждать – он просто пересек улицу.
У военкомата шумно – идет призыв. Вспомнилась речь Михаила Аркадьевича на его творческом вечере 27 октября 1963 года, в связи с шестидесятилетием. Он тогда сказал: "Моя биография – это разрушающийся дом, на месте которого будет построен новый…"
Может быть, ему припомнился тогда разрушающийся домик детства, обреченный на снос.
1* Позднее, заполняя анкету, Светлов на вопрос об участии в борьбе с голодом ответит: "Больше голодал, чем помогал голодающим" (ЦГАЛИ).
Марк Соболь

СРЕДИ ВЕСЕЛЬЯ…

Склонился над огурчиком соленым
Устало захмелевший полубог.
На этом свете перенаселенном
Поэт непоправимо одинок.
Кипит весельем скопище людское,
Себя заздравным звоном распаля.
А он к груди притронулся рукою
И вдруг услышал – дрогнула земля.
Качнулись стены, и расплылись лица,
И вот уже в разрывах грозовых
По-человечьи застонали птицы,
Когда от неба оторвало их.
По склонам камни, скатываясь, скачут,
И населенью ног не унести,
И девочка испуганная плачет,
И надо эту девочку спасти.
А мы шумим, смеемся, сводим счеты…
Он опоздал, замешкался, не спас.
И потому очередной остротой
Он грустно отстраняется от нас.

ПЕСЕНКА О ПАРУСЕ. Римма Казакова

Меня подвели к Светлову в Доме литераторов в 1956 году. Я была "начинающей", приехала в отпуск в Москву из Хабаровска. Он сказал:
– Ну, прочти стихи. Только покороче.
Я прочла стихотворение из трех строф. Он подумал, пожевал губами.
– А теперь переверни.
– Как?!
– Экая непонятливая! Дурочка моя. Ну, поставь начало в конец, а конец, наоборот, в начало. Поняла?
Я мгновенно "перевернула" стихотворение и опять его прочла.
– Все равно плохо,- грустно сказал Светлов.- Да ты не огорчайся. Ешь конфеты. Конфеты любишь?
Конфеты были большие, в красивых бумажках, я их ненавидела, но ела – не хотелось уходить от него. Потом почему-то все пели, и я тоже. Михаил Аркадьевич сказал:
– Старуха, а это у тебя лучше получается! Может, тебе в хор Пятницкого податься?
Не знаю, как это объяснить, но все это было необидно. Это было правильно. Поэзия – Дело жестокое. Я потом всегда верила Светлову, а когда он хвалил, тем дороже были похвалы.
Он был волшебник. Этому нельзя научиться, но с ним рядом можно было вдруг открыть в себе это, если уж оно было. Я почти никогда не читала Михаилу Аркадьевичу стихов,- мне казалось, что это не самый лучший способ учиться у него. Просто – быть рядом.
Иногда все же стихи читались. Неестественность, насилие над словом его коробили – по лицу было видно, даже если он молчал. Однажды я ему спела песенку о парусе. Он к ней отнесся по-доброму. Мне кажется, я не написала бы этого стихотворения, если бы не знала Светлова. Я посвятила его ему. Может, это один из самых скромных цветов к его памятнику. Но – по праву любви.
М. Светлову
Веселый флаг на мачте поднят –
Как огонек на маяке.
И парус тонет,
И парус тонет
За горизонтом вдалеке.
А по воде гуляют краски,
И по-дельфиньи пляшет свет…
Он – как из сказки,
Он – как из сказки,
Таких на свете больше нет.
А море вдруг приходит в ярость –
Такой характер у морей.
Куда ты, парус?
Куда ты, парус?
Вернись скорей,
Вернись скорей!
Но парус вспыхнул, ускользая,
И не ответил ничего.
И я не знаю,
И я не знаю,
Он был иль не было его…

НА ВТОРОЙ АЭРОПОРТОВСКОЙ. Л. Бать

Он шутил, как дышал. Шутки слетали с его губ, как слова приветствий. Наверное, каждый из нас может пожалеть, что не ходил за ним с карандашом и записной книжкой. И сколько же утеряно этих невозвратных блесток ума!
Стоило ему только появиться, еще ничего не сказав, как все начинали улыбаться. И сам он щедро улыбался людям. Просто так, от избытка добрых чувств.
Один только раз я видела его чуть рассерженным. И я была тому виной: я редактировала сборник стихов в переводах с украинского языка, там было несколько его переводов. Просматривая их вместе с ним, я споткнулась об одну, как мне показалось, нескладно звучащую строчку. "Тут нарушен размер", – решила я и начала быстро отстукивать слоги, бормоча стихи. Вдруг я заметила мрачновато-насмешливый взгляд Светлова.
– Э, нет,- сказал он,- так со стихами не обращаются! Это тебе не арифметика!
Он тут же прочитал всю строфу, и поцарапавшая меня строка зазвучала совсем по-иному, легла на свое место, я просто не уловила ее интонационного смысла. Мне до сих пор неловко за проявленную тогда глухоту. А Светлов сердился недолго и даже охотно соглашался с другими моими замечаниями.
Деликатность по отношению к людям была неотъемлемой чертой Светлова, его насмешки не убивали, а вызывали улыбку даже у тех, над кем он подсмеивался. Вспоминаю, что в день его шестидесятилетия я подарила ему модную тогда черную трикотажную рубашку. А когда два месяца спустя его наградили орденом Трудового Красного Знамени, встретив его в тот же день, я сказала:
– Я как раз собиралась тебя поздравить…
Знакомая насмешливая улыбка.
– Ты что, хочешь подарить мне еще одну рубашку?! Так имей в виду, что мне нужны еще и полотенца… Понемногу составится целый гардероб.
Тут кстати вспомнить о его юбилейном дне рождения, на котором я имела счастье присутствовать. Надеюсь, что когда-нибудь на доме № 16 по Второй Аэропортовской, у второго подъезда первого корпуса, будет прибита мемориальная доска с надписью: "В этом доме Михаил Светлов провел последние годы своей жизни". Его однокомнатная квартира сделалась резиновой в день его шестидесятилетия: по неполным подсчетам в ней побывало сто двадцать человек. Правда, они шли конвейером, но были минуты и даже часы, когда набивалось до полусотни сразу. Все были сыты, хотя ни о каком застольном сидении не могло быть и речи. Эта участь постигла лишь некоторых счастливцев. Но блюда с бутербродами и закусками, вазы с фруктами и конфетами, горки чистых тарелок, целая армия стаканов и чашек, батарея бутылок с разными напитками стояли повсюду – на подоконниках, на плите, на шкафу, на полу…
Здесь в этот день могли встретиться писатели разных поколений, люди, давно не видевшие друг друга или никогда вообще не встречавшиеся. И все это шумело, гудело, выкрикивало тосты и поздравления.
У дверей я столкнулась со Смеляковым. В передней, где столпилось множество людей, сияли огромные черные глаза Вероники Тушновой. Она собиралась, видимо, уходить, но ее за руку тянул обратно в кухню Марк Соболь; там в углу, светясь кудрявой сединой, что-то смешное рассказывал Г. Рыклин. В другом углу раздавался басовитый, полный неумирающего комсомольского задора голос Марка Колосова.
У окна, освещенные сумеречным светом позднего летнего вечера, вели оживленную беседу 3. Паперный, К. Лапин, В. Сухаревич, Сергей Антонов и еще какие-то люди.
В сутолоке и непрестанном вращении мелькали бесчисленные знакомые и незнакомые лица. Тут были А. Медников, В. Драгунский, Л. Лагин, Е. Любарева, Л. Уварова, С. Сорин и артисты, артисты, артисты…
Появился И. Игин, неся в подарок юбиляру очередной дружеский шарж. Кто еще так уловил характерное в лице, да и в самой натуре Светлова!
← Ctrl 1 2 3 ... 47 48 49 ... 57 58 59 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.0426 сек
SQL-запросов: 0